Автопортрет с отрезанным ухом

 

Оля подняла голову и смотрела теперь мне прямо в глаза, как-то отчаянно, даже не моргала.

— Она вспомнила телефон одной из своих теть и попросила меня дать мобильный позвонить. Я дала, она поговорила, но я была так занята, что даже не спросила ее ни о чем. Уже потом я узнала от больных, что тетя ей сказала, что они не заберут ее отсюда. Вечером я пошла домой, на этаже осталась только санитарка. Абдулина открыла форточку в пустой палате, скинула сначала обувь, а потом выпрыгнула следом. Этаж был четвертый, к приезду скорой помощи она еще была жива, но они даже не успели положить ее на носилки.

А она ведь даже не хотела убить себя, просто глупая была, думала так сбежать.

Эта история пробрала меня до костей, я постоянно по вечерам давал девочкам свой мобильный, у некоторых оставались родственники снаружи, с которыми им хотелось связаться. Я сам понимал, что для начала нужно получить разрешение у врача, поэтому делал это только после того, как старший персонал расходился по домам. Но у меня вот все дозванивались до своих близких, говорили с ними и уходили спокойными, а у Оли девочка погибла.

Я стал по-всякому утешать Олю, гладил ее, говорил, что она все равно молодец, скидывал ответственность на других, на теть, на санитарку, на врача, хотя и понимал, что мои утешения не помогут ей снять вину с самой себя. Оказывается, она стыдилась даже того, что у нее была полная семья, образование, квартира, а у кого-то ничего этого нет, да еще и разум неправильный.

Когда Оля успокоилась у меня на плече, она попросила вызвать для нее такси.

Я, конечно, сразу подорвался исполнить любую ее просьбу, но она меня утешила, что поедет скоро, но не прямо сейчас. Через пару сигареток, может. Мы стали спускаться вниз, и Оля снова совершенно запутала меня.

Наверху лестницы она сказала:

— Спасибо, что послушал, мне нужно было с кем-то поговорить.

А внизу лестницы она спросила другое:

— Ты считаешь, что я слабая и трусливая?

— Упаси боже, я считаю, что ты железная леди со стальными яйцами, Ричард Львиное Сердце, Дейнерис Бурерожденная…

— Женя, я серьезно.

Это ведь слабость, что я перестала уделять больным внимание, кроме того, что требуется по протоколу? Пожалела себя?

На этот раз она говорила звонко, истерично, но уже без слез в голосе. Мне хотелось ее пожалеть, но она вся будто снова ощетинилась, поэтому у меня вышло только погладить ее по руке.

— Да что ты, Оля, я не шутил про Львиное Сердце, ты правда кажешься мне волевой, смелой.