Автопортрет с отрезанным ухом

Он реально оперся щекой на кулак и разговаривал с барменом! Как в настоящих фильмах, делился тяжелой историей. Барменом, кстати, была девушка с пирсингом и приветливым довольным лицом. С ее стороны на стойке стоял стакан с темным пивом, из которого она периодически делала глоток.

За столиком под калифорнийский рок, несущийся из динамиков, мы посмеялись над моей бутылкой со всякими зверями, представили слона в белой горячке, потом снова обсудили Олину учебу. Иногда я пытался вывести ее на разговор про увлечения или семью, но не встречал отклика, поэтому свою линию я не гнул.

Мне было важно, чтобы Оля не заскучала. Мне казалось, нас развезло с первого полулитра, для Оли виновницей стала жара, для меня — влюбленность, поэтому разговор шел активнее и ближе. Когда я отправился за двумя новыми стаканами, Оле — ананасовый сидр, а мне — любое светлое, я даже не думал, все ли хорошо идет, просто наслаждался моментом.

А когда вернулся, встретился с суровой действительностью.

— Нам нужно серьезно поговорить.

Ну вот, она даже не дала никакой надежды на совместное будущее, а уже такие заявления.

— Чего такое?

— Может, тебе стоит прекратить играть в дочки-матери?

Я уже примерно понимал, что Оля собирается сказать. Я облокотился на спинку своего стула, чтобы быть от нее подальше и меньше ей внимать.

— Я только в «Доту два» и играю, ни во что больше я не играю, — пробормотал я наглую ложь. До этого лета я только и делал, что играл в компьютерные игры и рисовал.

— Думаешь, ты им лучше делаешь? Даришь, блин, им крупицы тепла, которых они, бедные, лишены?

Оля говорила жестко и только самую малость истерично, а тут вообще замолчала, ждала ответа.

Я все надеялся, что это риторический вопрос, но нет.

— Да всем хочется внимания, чего ты. И тем людям, и этим. То есть, и тем, что закрыты от мира, и вот этим тут, на Тверской.

Хотел сказать: в этом баре, но тут людей маловато, вышло бы не так эффектно.

— И что же ты тут, хотя бы в этом баре, никого не пытаешься осчастливить? Вон, смотри, какой одинокий парень сидит за стойкой, даже барменша от него отошла.

— А могу и его попробовать. Внимание — это подарки, такую мудрость мне передал отец, сам того не подозревая. Одну минутку.

Какой я взвинченный стал. Слишком много всего я испытывал то ли к Оле, то ли к интернату, я мог завестись с полуслова. Я открыл рюкзак и стал рыться в нем. На ключах болтался брелок с римским шлемом, чей-то сувенир из какой-то страны, и я стал его отцеплять. Злой и нервный Женя.