Кровь и Пламя

Говаривали, что если долго вглядываться в него, можно было навсегда остаться в этом месте, он ломал волю любого, наполняя сердце неизбывной печалью. И словно бы в насмешку небеса вокруг этого чёрного солнца переливались самыми безумными цветами: яркие золотистые и фиолетовые протуберанцы рассекали бирюзовое пространство, по которому, словно гигантские листья невиданного дерева, плыли красные сполохи.

Под ногой раздался хруст, но Салтыков даже не опустил взгляд, спокойно смотря перед собой – кости здесь встречались столь же часто, словно ракушки на морском берегу.

Вот ещё одна иссушенная временем и забытая вовеки кость сломалась под его пятой – так случалось всегда, и, быть может, наступит тот миг, когда он сам истлеет до такого состояния, что сломается под чьим-то сапогом, вдавленным в эту мёртвую землю.

Свят Вениаминович чувствовал, что уже близок к своей цели. Вдали замаячили столбы явно рукотворного забора, однако, в этом месте не было привычных расстояний – то, что казалось достижимым, могло находиться в сотнях вёрст вдали, а то и вовсе быть наваждением, мороком для услады глаз живущих здесь.

Хотя слово “жить” и не могло быть применимым к обитателям этого места.

Главное не пересекать границу.

Это железное правило Салтыков усвоил хорошо, ещё когда только первый раз побывал здесь во времена учёбы. Его сокурсник нарушил этот запрет, и эти крики ещё долго стояли в ушах тех, кто остался с этой стороны. Но самое главное, граница не была зримой. Это было лишь ощущение, смутное чувство тревоги, которое перерастало в животный ужас неотвратимости, если зайти слишком далеко.

Главное, остановиться там, где ещё будет возможность вернуться обратно.

Сильный порыв ветра ударил в лицо – вот оно, пора останавливаться.

Искорёженные деревца вокруг тоскливо заскрипели, впереди начали проявляться чёрные тени, чернее антрацитового светила над ними. Свят Вениаминович глубоко вздохнул и встал, расправив могучие плечи и оперевшись на резной посох.

А после закрыл глаза.

Ещё один порыв ветра, но человек даже не шелохнулся, не повёл ни единым мускулом. К тоскливому скрипу вокруг примешалось небольшое шуршание – то под потоком воздуха заколыхались две медвежьи лапы, притороченные к его посоху. Притороченные ровно под черепом этого исполинского зверя. Салтыков давно уже не ходил по миру с ним, используя только для подобных визитов в неживые земли.

Чёрные тени стали фигурами и приблизились.