Чудо

Холодные пальцы тенеходца ослабли. Он собирался меня отпустить, но песня зазвучала громче. Вместе с ней полетели мягкие цветастые потоки звуков, и я на секунду забыл, что должен притворяться или бояться.

– Что петь? – спросил я, отворачиваясь от исчезающего в переулке ватного человека.

– Что хочешь, наверно, – призадумалась Анна. – Главное, чтобы в мотив попадало. Я буду орать «ла-ла-ла»! и вспоминать, как мы сегодня по крышам лазили. Измена мне нравится. Хочу помочь, чем смогу.

Так она и сделала. Причём изо рта её появлялись примерно те же оттенки, что и у хора.

Мои товарищи в основном глотки не надрывали. У Лейна никакого цвета не получалось, он слишком тихо пел. Из-за паники, причиной которой стал ватный человек, Чонёль порой выдавливал нечто тёмное, а иногда совсем ничего. Мириам, как и я, делала вид, что поёт, лениво шевелила потрескавшимися губами. Единственной, кто не фальшивил и не мухлевал, была Корнелия. Мощные и яркие, её слова отгоняли неприятеля, наверно, ничуть не хуже, чем слова певунов в святилище.

Из окна на крыше вырвался столб света – пение хористов. К нему стекались тонкие струйки голосов от людей с площади. Часть звуков попадала в янтарные шары. Как только они чернели, из них появлялся луч. Город становился похожим на солнце, нарисованное ребёнком.

Я мог видеть с высоты столба и лететь вместе с лучами, чуть ли не достигая скорости света, к песчаной буре. Раз – и ударяюсь о темноту. Два – снова на площади. Тенеходец оказался прав, голоса подарили новое зрение. В эту секунду я был готов поверить, что всё, что когда-либо попадалось мне на глаза, не было иллюзиями, игрой разума, не мерещилось, а считалось нормальным, вопреки маминым словам, и не нуждалось в лечении.

Даже наоборот, стало лечением от всего того, что случилось со мной в последние дни.

– И долго так? – заныл Чонёль спустя пять минут.

Это притом, что он ничего особо не делал.

– Думаю, можно передохнуть, если устанете, – встряла Анна. – Мы же собрались здесь по собственной воле.

– Давайте по-тихому уйдём, – согласился я с ней, поскольку Чонёль начал вертеться и вяло поскуливать.

– Мне нравится, – отказалась Корнелия. – Я остаюсь.

Мы вернулись в берлогу без неё, и я тут же улёгся спать.

Ладонь зажгло, и как я не пытался, никак не мог убрать её от жара. Хотел перевернуться на другой бок, не получилось. Спрятать руку под простыню, опять не вышло. Почесал, но с ужасом понял, что трогаю не свою кожу. Я открыл глаза и увидел перед собой маску Чонёля.