Шут и трубадур

— Струсил! Струсил! Струсил! — орал Кристиан, пока брат бежал с ним по тропинке в поля, и ему вторил затихающий рев барона.

— Он струсил! — повторил Кристиан, когда Оливье опустил его в траву далеко от ворот замка.

Кристиан весь дрожал от радостного возбуждения, переживая свою первую в жизни победу: он дрался с отцом и остался жив! Он дрался, а не егобили! И как дрался, а! Еще немного — и он бы ему показал!!!

Но скоро победный пыл оставил бойца, и он сжал зубы, чтобы не заплакать от боли. Теплая кровь текла по его спине и животу, он подумал, что ранен смертельно и сейчас умрет.

— Да, досталось тебе, — промычал Оливье, разрывая зубами свою рубашку.

Для него это было высшей мерой сочувствия, и Кристиан решил, что скорее сдохнет, чем опозорит себя слезами. Он только тихонько рычал, пока Оливье прикладывал к его ранам разжеванный лист подорожника и приматывал целебную кашицу тряпкой… А когда снова смог заговорить, заявил:

— Еще немного — и я бы его доконал! Клянусь задницей папы!

— Твои колющие удары никуда не годятся, — сказал Оливье.

— Куда? — спросил Кристиан.

Он с восторгом разглядывал повязки на своих первых боевых ранах.

— В Шек, в дружину короля.

Кристиан поднял голову и заморгал.

— Зачем?!

— Король собирается воевать с Лимией. Я отправлюсь в этот поход, чтобы получить домен или стать потом странствующим рыцарем. Сюда я больше не вернусь.

Оливье сунул в рот травинку и замолчал. Он был немногословен, как и все сыновья барона, и с трудом произносил слова, не относящиеся к охоте или божбе.

Кристиан еще похлопал глазами, забыл про счастье победы и про боль — и завыл, шлепнувшись ничком в холодную траву.

Горе душило его за горло, словно петлей, но в конце концов он все же выговорил:

— А как же я, Оливье?!

— Я думаю взять тебя с собой, — сказал Оливье, жуя травинку. — Если ты сможешь...

Кристиан рывком сел и уставился на брата сквозь недостойные будущего рыцаря слезы:

— Я? Я! Я смогу! Ты видел, как я дерусь?!

Оливье посмотрел на него, улыбнулся и встал.

— Да, если тебя здесь оставить... — пробормотал он. — Я грех на душу не возьму! Либо ты убьешь отца, либо он прикончит тебя.

— Я его! — заявил Кристиан.

Тоже вскочил, но, охнув от пронзительной боли, пошатнулся и вцепился в пояс Оливье. Тот нахмурился и нагнулся, чтобы взять брата на руки, но Кристиан помотал головой.

— Нет, я сам, — сказал он.