Шут и трубадур

Кристиан опрокинулся обратно в воду, но всплыл и снова неистово забарахтался, а потом опять вцепился в бревна — на этот раз в стороне от отца, там, где с руками за поясом стоял его самый старший брат и зевал.

— Пихни его, Жеру! — велел барон.

Жеру поднял ногу и пнул мальчишку, как ему было велено.

На этот раз Кристиан не показывался так долго, что слуги, переглядываясь, зашептались — не сходить ли за баронессой? — а Оливье пробормотал:

— Эдак он и вправду утонет!

— Само собой, утонет, клянусь хвостом сатаны! — пророкотал барон.

Неизвестно, продался ли дьяволу Кристиан, но, пока барон его отпевал, он снова всплыл и в который раз попытался ухватиться за скользкое бревно. Как ни странно, в то мгновение, как его швырнули в пруд, мальчишка замолчал и не издавал ни звука, даже когда его пинали ногами, только дышал, как запаленная лошадь.

— Вот живучий щенок! — произнес барон, примериваясь, как бы снова пнуть мальца сапогом — несомненно, в последний раз — но вздрогнул и забыл обо всем на свете при далеких звуках охотничьего рожка.

— Клянусь задницей папы, они затравили матерого! — крикнул Рэндери, задрожав. — Лошадей!

Слуг как будто ветром сдуло — они отлично знали, что минута промедления в деле, касающемся охоты, может стоить им головы.

Сыновья барона при звуках рога тоже преобразились, как воскресшие мертвецы (возможно, этот звук воскресил бы их, если бы они действительно ими были) и, грохоча сапогами, бросились к коновязи.

Забытый «заморыш» остался в пруду: у него еще хватало сил, чтобы цепляться за бревно, но не хватало, чтобы вылезти на берег.

Оливье на миг задержался, выдернул брата из воды и, оставив лежать на берегу, бросился за остальными.

На этот раз охота была недолгой — вечером того же дня счастливый барон въехал в покосившиеся ворота, с торжеством везя перед собой в седле тушу «матерого».

Первым, кого он увидел, был его утопленный сын: он стоял посреди двора и исподлобья смотрел на отца злобными, как у волчонка, глазами.

Барон не чувствовал угрызений совести, но был суеверен — он перекрестился и прочитал короткую молитву. Мальчишке от этого не стало ни холодно, ни жарко; тогда барон убедился, что перед ним не утопленник, а живое существо.

— Вот живучий щенок! — хмуро проговорил он, спрыгивая с седла.