Шут и трубадур

Только что он пропорол брюхо одному субъекту, как жаркое ножом! — Лев захохотал и подтолкнул к госпоже столь лестно отрекомендованного рыцаря.

Девочка шатнулась назад, когда к ней шагнуло кудлатое чудовище в доспехах, черных от засохшей крови, со сверкающими глазами на багровом лице, и протянуло вперед измазанную кровью руку.

Но Рэндери уже ничего не видел сквозь красный туман, и не слышал ничего, кроме своего голоса, грохочущего под сводами зала.

Трубадур пел о фее Фата-Моргане, о ее призрачном замке среди кучевых облаков, о чудесах ее заоблачных садов, о ее характере, переменчивом, как сами облака.

Он пел о том, как фея покидает свой небесный дворец, чтобы взять за руку странствующего рыцаря и указать ему дорогу среди множества опасностей и чудес, поджидающих на пути...

Он пел о ее глазах, глубоких, как морская пучина, и загадочных, как священное писание...

Он пел о сотнях пройденных им дорог и о сотнях встреченных в разных краях дам — многие из них были прекрасны, но ни одна из них не могла сравниться с дивной феей Фата-Морганой!

Он пел о том, что живет на земле, а дама его сердца — на небе, но это так близко, если мерить путь мечтою любви.

Красный туман опускался все ниже, прижимая Рэндери к каменным плитам пола, но трубадур все пел — если этот хриплый рык еще можно было назвать пением, — пел, сжимая рукоять меча, подавшись вперед и уже не понимая, где он и для кого поет… А потом вдруг распрямился в последний миг, не упал и так же ясно увидел всю залу, как тогда, когда на него был направлен сверкающий меч рыцаря Глории Кетской.

Девочка-привидение по-прежнему стояла напротив него, глядя мимо его плеча и так крепко сжимая кулаки, что на ее тонких руках выступили трепещущие голубые жилки.

Роберт Лев смотрел на свою «донну» бешеными от бессонных ночей глазами и, похоже, спал стоя, сохраняя на лице все то же победоносное выражение. Рыцари с обалделыми лицами сгрудились за спиной графа, оглохнув от непобедимого рыка рыцаря Фата-Морганы; старушенция приседала за спиной девочки, втягивая голову в плечи и зажимая уши ладонями — ее пение Кристиана Рэндери, кажется, доконало и даже слегка расплющило.

А та, которую так хотел «пронять» этим пением граф Эйлинбургский, глядела через весь зал, мимо плеча трубадура, мимо Роберта Льва, мимо всех рыцарей и оруженосцев туда, где в дверном проеме стоял, привалившись боком к косяку, новый шут Роберта Льва — и смотрел на нее таким же неотрывным пристальным взглядом.