Дураки и Дорога

Олан, честно говоря, умом был не шибко прыток, это за собой знал и понапрасну не возносился. Но ведь выбрала же за что-то его Кукушка?

Бок о бок прожили в обучении пару месяцев, попривыкли друг к другу, и, как только Олану вздели на шею ледяную обнову — Кукушка забрала их с собой. От прочих их госпожа-хозяйка ничем не отличалась: так же бродила по Зыби, наведывалась в Населения, лечила людские хвори руками, помогала советом, и — главное — подбирала оставленных детей. Таких свозили в Кукушкин Сад, куда прочим людям вход был заказан.

Еще сказывали, что Кукушки — все, как одна — вдовицы и тоскуют, и ищут своего Мужа, и будто есть он где-то, да огромный, как Мать Страха. Говорили, что спит он до поры, а если какая Кукушка его найдет и плачем своим поднимет, то «мир перевернется». Что это значило, Младший не понимал, но на всякий случай желал, чтобы обошлось без побудки.

Наборное ожерелье холодило, пиявило грудь. Пластины тускло играли, ловя редкий свет. У Старшего для службы был пояс — пояс, из самолучшей стали, столь гибкой, что ее можно было заплести об руку.

Старший чистил справу песьей травой до жирного рудного блеска. Издалека смотрелось. А уж ловок был с ним — куда там придворным шпажникам Конмарки.

Младший очень им гордился.

Другой семьи у него больше не было.

***

Олан еще при свете дня приметил зеркальце чистой воды, подернутое лиловой паутиной тысячецвета. Настороженно оглядываясь, чувствуя спокойную тяжесть перстня, встал на колени, ладонями разгреб затвердевшую к ночи паутинку.

Она была съедобна, раньше Олан, лучше братьев и сестер ходивший по Зыби, специально отыскивал такие вот лунки и наматывал на очищенные палочки паутинку. Самородное лакомство хорошо сбывалось в Населениях, люди ели его просто так или сластили питье...

Вода открылась, как дитячьи глаза. Прозрачная — ни дать ни взять столб света, впаянный в толщу темной воды.

Олан застыл, любуясь игрой бликов, просматривая глубину — мстилось — до самого дна.

От лицезрения красоты — природной, рукотворной ли — он всегда получал почти телесное наслаждение. Делалось легче, лучше, и Младший жалел лишь, что руки у него не из того места растут, что осталась ему роль стороннего наблюдателя, а не соучастника творению.

Проклятое ожерелье давило вдох. Старший говорил, что он с ним постепенно обвыкнется. Олан знал — такому не бывать. Есть вещи, к которым нельзя было приучиться.