Дураки и Дорога

Тропы и гати глотала, обидно пакостила; одна надежда была на Дороги — плоские живые ленты, обитающие в верхних слоях Зыби. Еще предки подметили, что когда такая тварь сдыхала — всплывала и на поверхности чернела, ложилась твердой тропой, и вода ее ни покрыть, ни взять не могла.

Позже люди наловчились Дороги выслеживать и бить, слагая тракты от Населения к Населению. Не каждому охотнику задача была по плечу, но лучших учили на славу, в самой Конмарке.

Укладчики находились в подчинении столицы и справедливо не любили вольных гарпунеров, в угоду собственной наживе ломающих их согласованные, закрепленно-выхоленные планы.

***

Олан перекинул с ладони на ладонь перстень. Горячий, налитый кровью, черный до красноты. Эту приблуду Младший не любил, но пользу отрицать не брался. С коротким вздохом посадил себе на палец, избочив бровь — под кожу вошли мелкие зубы.

Когда жребий пал на его двор, он сначала не поверил. Однако уже тем вечером за ним пришли люди Кукушки, швырнули на колени бледному от ярости отцу плату «за труд» — добрую связку плашек.

Олана враз ухватили за локти и потащили на выход. Никто из большой семьи не шевельнулся, никто не вскрикнул даже, а мать застыла, выкатив блестящие глаза, до крови закусив ладонь.

Пригуляла, значит. В Кукушата только таких и брали — детей от чужих, незнамых, отцов.

К Старшему буквально бросили в ноги. Олан сперва попятился, въехал спиной в гулко отозвавшееся листовое железо жилого короба. Таращился без слов, сердце заходилось, как птица в силках. Старший глядел сверху, молчал, клонил голову к плечу.

Потом, насмотревшись досыта и словно что-то для себя уяснив, потер устало переносицу и вышел вслед за олановыми провожатыми.

Старший этот был угрюмый страшноглазый мужик, рожа в шрамах — не иначе от песьей травы — на две недели два слова. Шею ему добрые люди попортили, подрезали связку так, что Старший теперь день-ночь темную голову набок клонил. Олан лишь позже разобрал — человек достался ему в пару хороший. Кем был до определения к Кукушке — не рассказывал, а ему хватало ума не пытать.

Во второй вечер Старший зашел в общую комнату, без слов разломил лепешку на черной соли, половину отдал юноше. Молча же поужинали.

— Теперь, новик, давай работать, — сказал Большой Мужик.

Работа была, на сторонний взгляд, не пыльная — Кукушке провожатыми служить, в дороге помогать, беду отводить. На Старшего воинское умение возлагали, Младшему отводилась роль подручной Кукушкиной книги, носителя знаний и — живого огня.