Век героев

Значит, ты помнишь, что только растение ефемерон помогло громовержцу одолеть могучего врага? А теперь скажи – если какая-нибудь невзрачная травка однажды станет для тебя вопросом жизни и смерти, а ты вдруг забудешь, как она выглядит, – что ты тогда станешь делать, Иолай?

– Спрошу у Геракла. Он всегда все помнит и знает!

– Ах, спросишь у Геракла... – непонятным тоном протянул Хирон, но Иолай перебил его мечтательным возгласом:

– Эйя, а вот была бы такая травка, от которой хотелось бы учиться!

– Что ж, такая травка есть, – невозмутимо заметил кентавр.

– Не-ет, на Иолая эта трава не действует! – засмеялся Геракл. – Он, наверное, знает от нее противоядие!

– Если бы он знал противоядие, он не стоял бы то и дело коленями на стуле вместо того, чтобы на нем сидеть, – проворчал Хирон.

– Подумаешь! – обиженно отозвался Иолай, опустился было задом на пятки, но, ойкнув, тут же снова привстал. – Геракл вон тоже стоит!

Стол, за которым Хирон занимался со своими учениками, был необычно высоким: кентавру он был как раз по грудь, но мальчишки могли дотянуться до него только с высоких стульев.

– Ну, и за что же тебя высекли на этот раз? – опершись локтями о дубовую столешницу, спросил Иолая Хирон.

– За то, что я подрался с Диктием и Меланфом! – охотно объяснил тот.

– Из-за чего ты с ними подрался?

– А пускай они не сплетничают, как девчонки! Если они опять начнут болтать про тебя всякую ерунду, я им снова надаю по ушам!

– И что они про меня говорили? – сурово осведомился кентавр.

Иолай сморщил нос, заерзал коленями по стулу, попытался отвести глаза, но под неумолимым взглядом наставника вынужден был ответить:

– Н-ну... Диктий говорил, что в тот момент, когда Крон трах... Э-э... Пере... Ну, был... Да, был с твоей матерью Филирой, их застукала жена Крона Рея, тогда Крон превратился в жеребца и ускакал, вот поэтому ты и родился наполовину человеком, наполовину конем. А Меланф еще плел всякую чушь про твою маму...

– Какую именно чушь? – безжалостно спросил Хирон, и Иолай метнул умоляющий взгляд на Геракла.

Геракл густо побагровел, но не смог не откликнуться на этот призыв о помощи.

– Меланф говорил, что когда ты родился, твоя мама в ужасе взмолилась богам, чтобы они превратили ее во что-нибудь, лишь бы ей не вскармливать такое чудовище, – пробормотал он. – И боги, услышав эту мольбу, превратили ее в липу[2]... А Иолай сказал Меланфу, что он сам – чудовище, и разбил ему губы...