Цена мира

Девушка отвернулась, догадываясь, к чему он ведет.

И тогда в голосе кесера прозвучал отголосок металла:

— Посмотрите мне в глаза. Немедленно.

Она задрожала всем телом.

— Смотри мне в глаза.

И не смогла она нарушить его приказ.

— А теперь слушай меня, Сина, — сказал Ингвар, — Слушай, потому что я повторять не буду.

Казалось, что в темных глазах девушки отражается демоническое мерцание его глаз.

— Я отпускаю тебя на волю.

Он больше не стал ничего говорить. Молча направился прочь, не обращая внимания на все то, что Сина говорила ему вслед.

Как странно. Раньше такого никогда не бывало. Обычно женщины, поддавшиеся его «чарам», воспринимали это лишь как короткое приключение, о котором можно без опаски рассказать на исповеди, — и навсегда оставить позади.

Как он временами надеялся, сохранив хотя бы в глубинах памяти.

Время уже близилось к вечеру, когда Ингвар наконец-то смог выйти из дворца. К тому моменту казалось ему, что еще немного, и он точно кого-нибудь убьет.

Учитывая, что тем делом, которое оставалось, он гораздо охотнее занялся бы сразу.

Четки с реликвариями сопровождавших его демонов отправил в поместье с мальчишкой-посыльным, наказав передать дворецкому из рук в руки. Он не боялся, что тот додумается украсть их.

Если бы кому-то хватило идиотизма украсть шестерых демонов, тот заслужил бы свою участь.

При себе кесер оставил лишь демона-ворона, бывшего его проводником и информатором. Красный кристалл он сжимал в кулаке, неспешным шагом направляясь к главной городской площади.

Здесь проходили общественные собрания, объявления указов, королевские парады. Здесь собирался бы на заседание полный тинг, — чего, впрочем, не бывало уже почти столетие, ибо для управления государством совета десяти тингванов было вполне достаточно.

А еще здесь проводились публичные казни. Хоть и звался король Этельберт Милосердным, но милосердие правителя — штука весьма и весьма относительная. Невозможно править страной и никого не убивать.

Покойный король Беортхельм Суровый старался не использовать одну и ту же казнь дважды за один день. Если одного преступника колесовали, то второго разрывали лошадьми. Находился третий — его могли сварить в кипятке или распилить пополам.

Этельберт к такому проявлению фантазии был весьма холоден и подходил к вопросу казни сухо и деловито. Дворянам — топор. Простолюдинам — веревка. Колдунам и семибожникам — костер.