Отражения. Миттельшпиль

Или чувство вины: мне хотелось как можно скорее посмотреть Ренару в глаза и увидеть, что в них нет обиды на мое вчерашнее исчезновение.

Так что узел на поясе все же был завязан и я приказала Ахо отвести меня к Ренару.

И он отвел: через потайную дверцу в стене, по узким лестницам вверх и вниз.

В комнату, в которой я еще не была.

Я постучалась, прежде чем войти, и Ренар сам распахнул дверь — такую же, как в моей комнате, низенькую, скрытую в углу и, возможно, вписанную в узор на обоях.

В побледневших сумерках лицо его отдавало серым, а под глазами залегли темные круги.

Резко пахло вином и табаком. Обычным, с вишней, не бхартским дурманом.

Ахо, вертевшийся около моих ног, исчез в тенях, оставив нас одних.

— Леди Лидделл, — осторожно проговорил Ренар, словно слова резали ему рот. — Доброе утро.

Он моргнул. Может быть, потому что надеялся, что я исчезну.

Но я не исчезла.

Что сказать, я тоже не знала.

Ренар отошел на шаг и скрестил руки на груди.

— Прости, что не приглашаю, золотко, у меня здесь… не убрано, скажем, — он попытался улыбнуться. — Что-то случилось? Раз ты опять попросила кота показать тебе, где мое место в доме?

Последняя фраза почему-то ощущалась почти как пощечина.

— Я волновалась, — призналась я.

Ренар приподнял брови, изображая удивление.

— А было с чего? Ох, милая, — он покачал головой. — Я уже большой мальчик и тебе не стоит беспокоиться, если я не прихожу ночевать в дом. Иди спать, — добавил он чуть мягче. Улыбка тоже стала теплее, не такой острой, как до того. — И я тоже пойду спать, а то ночь была, знаешь ли, не самая простая.

Он зевнул — с явным наслаждением, прикрыв рот ладонью.

Я готова была расплакаться: и от облегчения, и от того, что между нами сейчас вдруг появилось, пусть и на миг, что-то, очень похожее на стену, и не я ее возвела, а потому чувствовала себя очень, очень виноватой.

Ренар, кажется, тоже почувствовал это. Он посмотрел на меня, чуть наклонив голову, словно пытался разглядеть нечто, недоступное с первого взгляда, и поманил к себе. И я шагнула, уткнулась в его плечо и позволила себя обнять.

Объятия были, конечно, совершенно братскими — и невероятно успокаивающими.