Отражения. Миттельшпиль

Мосты перекинулись через мелкие речушки, “дочерей Ренре”, как здесь говорили, а сам речной патриарх был слишком большим и слишком своенравным, он бы сбросил со своей спины жалких людишек, вздумавших сковать его камнем и железом.

Поэтому он тек к морю, свободный, широкий и спокойный. Холодная синева разрезала снежную белизну, утки бродили по берегу, пахло водой, льдом и дымом. Дым поднимался над противоположным берегом — десятки серых столбов, тающих в воздухе. По меркам Арли было еще рано, жители этого берега еще не проснулись, их праздная жизнь пока не началась: на пустых улицах мы встретили лишь слуг и гвардейцев, и лишь на обратном пути, от реки к дому, я заметила, как открываются двери, мелькают яркие платья, как распахиваются шторы на окнах, впуская в чужие комнаты яркий морозный день.

Утро тех, кто жил на другом берегу, понимала я, началось задолго до того, как взошло солнце.

Чуть в стороне от нашего дома стояла карета, запряженная двумя тонконогими лошадьми.

Не то, чтобы я за пару недель научилась разбираться в каретах так, чтобы отличать одну от другой и делать предположения о том, кому они могли бы принадлежать, но у этой на черной лаковой дверце была нарисована золотая пчела.

— Что такое, милая? — беспечно спросил он, оборачиваясь.

— Феликс здесь.

Я глубоко вздохнула, потому что мне почудился запах гиацинта. Показалось.

— Ну, — Ренар задумчиво окинул взглядом карету. — Его высочество имеет право явиться в дом, за который он платит. Не бойся, — его рука успокаивающе легла на мое плечо.

Я проворчала что-то насчет того, что теперь Феликс будет издеваться надо мною осторожнее, но Ренар лишь крепче сжал мою руку и потянул за собой.

Феликс ждал нас в гостиной, Лин была вместе с ним — чуть бледнее обычного, она сидела в кресле, держа спину прямой, как если бы в ее корсет была вставлена металлическая пластина. Плотное платье из темно-зеленой шерсти, застегнутое на ряд мелких латунных пуговиц, казалось футляром, в который спрятали леди Айвеллин.

У воротника желтела брошь — цветок нарцисса, единственное светлое пятнышко.

В первую минуту я подумала, что Лин в трауре, но она поймала мой взгляд и с улыбкой встала с кресла:

— Ох, дорогая, — проворковала она, нежно обнимая меня, как любимую подругу, встреченную после долгой разлуки.