Отражения. Миттельшпиль

И, вскрикнув, снова попыталась убежать, а я успела поймать ее прежде, чем стало поздно.

Я никогда в жизни не пыталась удержать человека, который вырывается, разве что в детстве, когда играла в салочки, прятки и что-там-еще-у-нас-было.

Я вообще не любила дотрагиваться до людей без разрешения. Мне было сложно ударить Ренара, даже когда он разрешил это сделать. Я не могла представить саму себя, причиняющей вред, наступающей кому-то на ногу, держащей за руку того, кто стремится сбежать, точно так же я не могла представить себя, отвоевывающей собственное право быть и действовать на свое усмотрение.

Но Амелию я удержала.

Я вцепилась в ее руку, подтянула к себе, обхватила за плечи, словно пыталась обнять того, кто должен был превратиться в дикого зверя или в раскаленный прут. И не отпускала, хотя ладони принцессы уперлись мне в грудь — Амелия пыталась оттолкнуть меня, безмолвно и яростно билась в моих объятиях.

А за спиной у нее туман стер кусок парка — и сквозь него проступало что-то не то.

Мне было страшно, до тошноты.

Мне хотелось развернуть Амелию к этому и показать ей. Сказать: “Смотри, вот туда ты хотела убежать?”

Но тогда я отпустила бы ее — и она бы все же сбежала.

Кто знает, что в тумане увидела бы она.

Снег перед нами взвился вверх, словно его подбросил порыв ветра, и обрел форму — тонконогая борзая повернула к нам голову. Она была белая, как снег, почти серебристая, черноглазая, изящная и легкая. Красивая — и стремительная, неестественно быстрая, не по-звериному плавная в движениях.

Я вздрогнула и судорожно вздохнула, понимая, что передо мной и правда не просто пес. Амелия тоже вздрогнула и затихла, обмякла, словно смирилась.

Борзая зарычала — не на нас, на туман, но от этого звука мне стало не по себе.

В нем было обещание растерзать и уничтожить.

И сквозь контуры хрупкого собачьего тела, вытянутого, напряженного, проступало другое существо.

Магия позволяла мне видеть это — но лучше бы я не видела, не знала.

Раздался тонкий-тонкий свист откуда-то сзади — и борзая бросилась в туман все с тем же страшным рычанием.

Я зажмурилась и обняла Амелию крепче, уткнулась лицом ей в плечо. От принцессы пахло молоком, дымом и чем-то сладковато-цветочным, лавандой еще и мокрыми волосами. Она тоже обнимала меня, цепляясь за платье так крепко и яростно, что ткань, кажется, трещала и расползалась по швам, но мне было все равно.

Я слышала шаги, голоса, хотя смутно различала их.