Король забавляется

И он исчез из виду, соскользнув по веревке вниз. Аранта подождала минуту, слабо надеясь, что у него пройдет дурь, потом, обреченно вздохнув, полезла следом. Это был ее чертов крест. В эту минуту она ненавидела всех мужиков как класс.

Веревка замедлила ее движение, но обожгла ладони болью содранной кожи, однако все кончилось так быстро, что она не успела и охнуть. Рэндалл снизу подхватил ее на руки, и пока не отпустил, ничего вокруг не существовало, как в те времена, когда Грэхем не заложил еще первый камень в основание мира.

— Ну и на что тут можно поглядеть?

— Сейчас.

Она услышала щелканье кремня в темноте, запах тлеющего трута, потом в конце концов Рэндалл запалил факел.

— Ну... вот, — сказал он, поднимая его вверх и описывая им круг над головой.

Там в круг сидели, раскинув крылья, большие горбатые птицы в сказочной, сияющей бриллиантами изморози шкуре, а сам свод, прорезанный стрелами нервюров и формой напоминающий яйцо, вид изнутри, каменной тяжестью нависал над самой головой, и сверху вниз устремлялись иглы сталактитов.

Ближайшая горгулья очертанием плеч, размахом крыльев и общим впечатлением внезапно напомнила ей об Уриене Брогау, но потом Аранта больше о нем не думала.

— Насколько я понимаю, — сказал Рэндалл, — это помещение очень велико. Не в диаметре,— усмехнувшись, прервал он ее едва начавшееся возражение.— Вглубь.

Аранта невольно перевела взгляд себе под ноги.

— Ты хочешь сказать, мы стоим на льду?

— И под нами — бездна.— Он огляделся вновь, а потом покосился на нее.

— Поболтаем? Вопросы есть?

Вопросы были, но все какие-то... неоформленные. За светом факелов черной стеной стояла жуть.

— Когда я угодил сюда в первый раз, — сказал Рэндалл, — у меня не было ни палки, ни веревки, и почти сразу же не стало света. Так что, как видишь, сегодня я о нас позаботился.

— Что это за место?

— Здесь топят котят Баккара.

— Твой собственный ад?

— Да. Я с тринадцати лет таскаю его в себе. В голове и в сердце, в каждом ночном кошмаре. Стоит мне на минуту освободить голову, как мне мерещатся бронзовые двери высотой до неба, по контуру обведенные огнем и смыкающиеся передо мной, оставляющие меня в холоде, одиночестве и тишине.

Персональный ад. В конце концов я решил, что мне нужно вернуться сюда, увидеть все это снова, убедиться, что все стало незначительнее и меньше, и совсем от него избавиться. Лучше с кем-то. Чтобы показать и рассказать, вскрыть и разложить на части. Чтобы отрезать его к чертям собачьим.