Эшелон сумрака

Глава 17

Еще через три дня мы достигли Пустоши, за которой должен был быть тот самый разворот. Оушен за эти дни неприятных тем не начинал, словно и в самом деле не солгал тогда про свою новую мягкость. Я продолжала спать на второй половине его воистину громадной кровати, прячась от попыток притронуться ко мне. А сам лорд вёл себя так, будто ничего не произошло – шутил, вёл беседы обо всём на свете, пытался разговорить меня. А ещё позволял то, от чего раньше злился или на что отвечал холодно.

Так, в один из мрачных вечеров я первый раз ступила на крышу, где, держась за установленные поручни и растирая озябшие щёки мехом шуб-ки, я могла смотреть за небом и полями снега не через мутное оконное стекло, а вот так – близко, морозно и не так тяжело, как в богатом неприятном вагоне-спальне. В этом появилось ещё большее значение тогда, когда и без того высокие сугробы переросли в такие, что с крыши я могла коснуться их рукой, если присесть на корточки и вытянуть её, держась за поручень – кто-то успел проехать до нас и очистить пути.

Это добавляло мне одиночества. Я казалась себе одной единственной, застрявшей даже не в снегах, а в льдах, которые по словам Оушена не таяли никогда. Солнца здесь почти не было видно из-за плотных серых туч, не светлеющих даже днём. Мы будто ехали по вечной ночи, погружаясь в неё сильнее - так, что выбраться из этого плена будет тяжело.

На то время, пока я выходила на вагон с люком, иногда немного уходя на те, на которых сидела в первые дни на Эшелоне, его господин разрешал слугам ходить внутри вагонов, отдавая приказ не подниматься сюда, чтобы, не дай бог, мне не повстречался мужчина.

Со всем этим было сложно. Я никогда не считала себя злой или жестокой – Всезнающий велел быть людям добрыми и готовыми к покаянию, однако… я никак не могла заставить себя принять на себя тот грех, что совершила. По какой-то причине смерть господина Арзта терзала только мою голову, но совсем не затрагивала сердце.

И это было по-грешному забавно, проезжать мимо одного места, думая эти мысли. Его невозможно было бы назвать обычным и нормальным, потому что… посреди привычного поля снега, разрывая и выгрызая землю, шипящую и кипящую воду и плавя темнеющий снег, зияла огромная дыра.