Сны Эйлиса. Книга II

Сумеречный Эльф не намеревался делиться магией, чтобы согреть помещение или растопить камины. Не тот человек перед ним сидел; ради Раджеда он бы сделал почти все. С Нармо же их связывал только очень давний хитрый шантаж.

— Холодает в Эйлисе. Сколько там снаружи на земные градусы? —проговорил Нармо и поежился, втягивая голову в плечи. — Минус пятьдесят? Зимы стали совсем невыносимыми.

За узким окном действительно завывала на разные лады беспокойная вьюга, билась в перечерченные квадратиками рамы стекла, перебирала задвижки, гудела в каминах и шипела сквозь случайные щели.

Но не снег она несла, а острые ледышки, которые точили камень башен, точно лезвия. В Эйлисе неумолимо наступали аномальные морозы, и даже летом солнце не согревало гибнущий мир. Все нарушилось и стало уродливым. Когда окаменела земля, постепенно иссякли и реки. Они сочились узкими ручейками и выбивающимися из-под пустой породы редкими ключами. Моря тоже обмеливали, делались чрезмерно солеными. Нармо созерцал умирание мира и, что хуже всего, знал, кто в этом виноват. Не он, отнюдь не он. Он был лишь наследником тирана.

— Тебя просто знобит, — отвлек их обоих от мыслей Сумеречный Эльф, все же сочувственно зажигая камин, так как холод, что пронизывал чужое тело, из-за обостренного восприятия передавался и ему.

— Думаешь? Однако, досадная мелочь, — скинул плед Нармо, всем видом показывая, что с ним все в порядке. Он с деланной небрежностью подошел к небольшому мольберту в углу, рассматривая свое недавнее творение, пожалуй, единственное за последние десять лет.

Он написал картину, когда сидел в пустынной башне, окруженный тараканами. Рисовал в полубреду. Сначала тушью, потом откопал среди хлама почти засохшие краски, но вдохнул в них новую жизнь — на большее магии не хватило. Но жажда деятельности и бессильный гнев заставляли хоть чем-то заниматься. Кропотливое перерисовывание одних и тех же линий успокаивало, погружало в полусон, скрашивая ожидание, отводя от терзавшей тело боли и жгучей досады, которая кислотой разъедала разум.

Сначала на холсте начерталась неопределенная абстракция, но она приобретала все большую четкость. И вот уже яснее ясного проступил свой искаженный автопортрет: разорванные легкие и где-то среди них сердце. Но потом черная тушь в неизвестном порыве сменилась яркими красками. Алые, золотые и лазоревые тона заменяли капли крови, обращаясь под поворотами кисти филигранно выписанными растениями.