Чужая

Волосы чуть спадают на лоб, крылья носа неподвижны и грудь почти не приподнимается, словно человек не дышит. Дышит… просто дыхание слишком легкое, его нет здесь, оно осталось там, в реанимационном зале с голубыми стенами, у стандартной больничной кровати. Он дышит за нее, он вдыхает в нее свою жизнь. Вдохнул бы, если б мог.

— Вы ничего не можете сделать для них? — спрашивает он. — Ни для Лины, ни для Тани?

— Нет, — хмуро и строго отвечает Никита.

— Я должен дать ей уйти спокойно. Им обеим.

— Ты можешь (он произносит слово с нажимом) сохранить ее.

— Но это будет не она… не Лина… и не Таня…

— Это будет ее мозг. Ее мысли. Ее воспоминания. Может быть, часть души… Ты веришь в бессмертие души? Нет? Тогда, тем более. Да, в некотором смысле, это будет она.

— Я не могу принять такое решение.

— Просто знай, что оно есть.

— Обманка…

— Попытка.

— Невозможно.

— Достижимо.

— Сложно.

— Да.

— Я… подумаю.

— У тебя есть два дня. Может быть, три…

Аркадий молчал всю дорогу до дома. Молчала и я. Нет, он десять раз спросил, удобно ли мне, не трясет ли, не больно ли; сам посадил, пристегнул… но мы молчали.

Я не тяготилась этим, я понимала — так должно быть. За три месяца моей реабилитации он ни разу даже не приблизился к двери в палату. Никита выдал: приходил каждый вечер, спрашивал о моем состоянии и минут сорок стоял во дворе под окнами. Это я тоже понимала. Он боялся взять меня за руку, боялся задать вопрос, боялся разрушить иллюзию… Страшился собственного решения и страшился меня — нового чудовища Франкенштейна. «She's alive! She's alive!»

Я поднялась по знакомым, теперь уже дважды знакомым, ступенькам, Аркадий открыл «нашу» дверь. Дыхание замерло. Никита предупредил, что при столкновении с привычными для Лины предметами воспоминания будут пробуждаться спонтанно. Но… не нахлынуло.

Это как… уехать надолго, а потом возвращаешься в квартиру, и она будто не твоя. И обои какие-то другие, и сразу видно, что шкафчик в кухне пора менять, и ламинат под вешалкой протерся. А еще ощущение пустоты и легкий запах пыли.

Пыли здесь не было, но, шагнув внутрь, я ощутила… как объяснить?... потоки… тепло и холод. Тепло — дорожки, бегущие оттуда, где еще двигалась жизнь; холод — места, где три месяца назад она покинула дом. Дорожки тепла узкие: гостиная — диван, кабинет — компьютер, кухня — холодильник. И много мест с тончайшей изморозью на стенах и полу: присутствия хозяев нет в дальней комнате и той, что сразу направо — спальне.

Я остановилась.