Исповедь = Аһыллыы

Тетя Дуся, быстро ополаскивая посуду кипятком из самовара, разливала желанную водочку. Опрокидывая содержимое в открытые жадные рты, люди бежали к автобусу, ибо холод все более крепчал и казалось, что от январской стужи сейчас начнут ломаться ветки на деревьях. И ресницы на глазах похоронщиков, прилипнув, больше никогда не отлипнутся, как у покойницы Агриппины Старостиной, с которой в холодную и черную могилу навсегда ушли, провалились многие биения, страсти и тайны первой половины кровавой эпохи ХХ века.

Автобус и «уаз – фургон» двинулись с места и, поскрипывая на ухабах кладбища, поехали в город.

– Стоп, командир! – вдруг крикнул шоферу с заднего сидения Ромка Собакин. – Мы… слезем тут. Приехали!

– Чего так? – не понял Валерка. – Куда приехали?

– Резиденция! Хата моя тут! – радостно оскабился Ромка.

И четверо парней, пошатываясь от выпитого, громко разговаривая, вывалились на улицу.

По пути Ромка купил в продмаге две бутылки водки и три того же неистребимого и легендарного вина семидесятых – «Агдама». «Агдам – как дам!» – любили шутить тогда. Кто – то еще купил две буханки хлеба, кильки и ливерную колбасу.

Парни, помотавшись между дачного типа постройками, вышли наконец к занесенной по окна снегом хибарке.

– Моя рези – и – иденция! – заявил, ударил в грудь себя Ромка. – Пра – а – ашу, господа… Вперед! До победного конца!

В хате Ромки дубак стоял, казалось, покруче, чем на улице: остатки чая в грязных граненых стаканах замерзли, покрылись тонкой корочкой льда. Окна, кривые, узкие, были частично забиты кусками фанеры, а дырки заткнуты рваными тряпками. Несмотря на морозный свежак, в хате пахло едким дымом дешевых папирос и родимо – неистребимым запахом водяры. А скатерть на столе, кстати, некогда шикарная, расшитая разноцветными шелковыми нитями, была теперь лилово – липкой, заляпанной пятнами от местной густо – тошнотворной «бормотухи».

Ромка, как гостеприимный хозяин, быстро запихал в полуразвалившуюся печь охапку сырых дров, все это торопливо залил из банки бензином – поджег. Пламя длинное, сине – зеленое тотчас вырвалось из пасти топила и чуть не спалило хозяину его лохматые битловские волосы.