Негасимая лампада памяти

То ли повезло на товарищей, то ли просто истово молились за него, оставшиеся дома мать и жена. Или может, очень ждал его с фронта, родившийся без него, их с Антониной, первенец Гришка. На излете уже была ударившая под лопатку пуля.

Изнеможенный, казалось до смерти, уставший врач, просто щипцами выдернул ее, показав ему со словами, – Хороший хранитель у тебя, солдат, остановил твою смертушку.

С войны не дезертировал. Ушел лишь после того, как их командир, лично не раз, поднимающий полк в атаку, застрелился.

Они приехали с приказом, развернуть полк на подавление тонущего в безумных волнах революции Петрограда.

После похорон, уважаемого солдатами командира, больше половины полка, прихватив оружие, разошлись по домам. Подумав, покинул казарму и он, окончательно для себя решив, что за две войны нагляделся он на смерти и настрелялся досыта. Винтовку свою, прихваченную из полка, он продал на станции мужику, бойко торгующему мутным самогоном.

Но это время скоро прошло, и стали в Борок заскакивать разъезды, то красных, то белых, то неизвестно каких, но злых и вооруженных. Стали всем сразу нужны фронтовики – одним, чтоб власть вернуть, другим, чтоб сохранить, а третьим, просто успеть награбить, да нагуляться вволю в мутном бурлящем российском бунте.

От мобилизации в «красные войска» защитников угнетенных и всего мирового пролетариата, помог ему уклониться случай. Заскочил к ним по весне отряд «красных революционных конников», в командире которого он признал своего бывшего однополчанина вольноопределяющегося Тиханова. Под разговоры, которые растянулись до утра, они выпили почти ведро самогона. Утром, еще пьяный «красный командир» нетвердой рукой написал ему на клочке бумаги, что он, «как пострадавший за дело революции в мировом масштабе мобилизации не подлежит».

С «их благородиями», ему, кавалеру георгиевского креста и георгиевской медали общаться было легче. Звеня наградами, одетыми по случаю, перед поручиком, отдавшим, ему как кавалеру честь, он задрал рубаху.