Негасимая лампада памяти

Увидев сбоку на его теле косой красный бугристый шрам, офицер спросил, – Осколок?

–Самурай штыком благословил, – ответил он, – у меня еще есть отметина, от немцев, правда, показать?

– Не надо и так вижу, славно служил, – кивнул поручик на награды. Самого беспокоить не будем, а коня вашего заберем. Война идет, должен понимать.

16

– Могли бы и не спрашивать, понятно, что заберете. Жалко конечно, коня, но воля ваша, – согласился он, – Только не понимаю я этой войны, ваше благородие. Когда брат, брата давит, что ж это за война такая? А закончится она когда.

Когда всех русских изведут? Так нас уже итак полегло немерено.

–Здесь ты не одинок, – ответил поручить, махнув рукой солдатам, чтоб забирали коня, – Только нас с тобой, кавалер, никто не спрашивает…

А к середине лета восемнадцатого года, когда совсем остервенели в лютой грызне Гражданской войны обе гвардии, и красная, и белая, бессмысленно и бездумно сжигая в братоубийственной драке тысячи жизней. Когда стали уже не разговаривая, насильно ставить в строй, пополняя свои поредевшие шеренги «гвардейцев», за отказ, на месте, награждая пулей.

Вот тогда и подался Никифор, вместе с десятком таких же, как он фронтовиков в лес, прихватив с собой и сыновей призывного возраста. Службу дозорную и разведывательную они изучили на войне, знали это дело досконально. Все смутное время внутренней войны они пересидели в лесу, изредка навещая семьи, не желая больше проливать ничьей крови, ни «белой ни красной», а тем более своей, за чужие непонятные им идеи.

– Упокоился ангел твой, – задумчиво сказала Татьяна, – так что в этот раз, тебе просто повезло.

Это она, про сестру родную Антонину, Тоню, жену его венчанную. Сорок шесть лет прожили, душа в душу, троих сыновей ему подарила. А вот не выдержало материнское сердце, когда еще в первые месяцы войны, пришли похоронки одна за другой, на всех троих сыновей.

После меньшего-то уже и не встала. Помучалась с недельку и тихо угасла, как свечка. Одного его оставила на этом свете, совсем одного.

– Оставила меня, Тонюшка, думал следом уйду, – от воспоминаний, на глазах старика появились слезы, – так нет, живу вот все. А зачем живу? Чтоб этот германец вонючий, меня по голове прикладом бил? Жалко не дали нам добить их в шестнадцатом годе. Домой мне надо Татьяна, – захлестнула его злость, напоминая о карабине, зарытом в подполе.

– Сейчас никак нельзя. Немцы с извергами нашими, что на их сторону перебежали, всю деревню окружили.