Пехота

Пехота

Александр Евгеньевич Никифоров

Вернувшийся с фронта, после госпиталя, солдат, вспоминает о своем друге, пропавшем без вести в последней их атаке…

Моему дяде,

не пришедшему, с той войны…

ПЕХОТА

На высоком берегу, отражаясь в чистой озерной воде, шелестит листвой береза. Нам казалось, что эта береза, как и весь окружающий мир, была всегда. Вместе с шелестом ее листвы, мы познавали первые слова.

Здесь наши мамы, отпуская нас с рук, учили делать первые шаги, говоря, – иди, погладь березку.

Сделав первый в жизни шаг, мы под ладошками, чувствовали тепло, шелковой кожи, этой белой избранницы Родины.

Здесь мы признавались своим избранницам в любви, и они, слушая нас, ласково с нежностью, гладили белоснежную кожу березки. Достигнув призывного возраста, уходили на службу. В грозные годы отсюда уходили защищать Отечество, защищать нашу белую березку. Она, запоминая все, шептала нам листвой прощальные слова…..

Я смотрю на Петра, на его серое от пыли, в потеках пота лицо.

И представив, что он, смотря на меня, видит такую же картину, начинаю смеяться.

– Ты чего? – непонимающе спрашивает он, проведя рукой по лицу.

– Ты на негритенка похож, помнишь, того в «Цирке», напоминаю я ему про фильм, который показывала в деревне «передвижка», в нашем «клубе» на берегу, натянув белое полотно меж двух берез.

– Так тот же маленький? – опять проводит он рукой по лицу.

– Считай, уже подрос,– продолжаю смеяться я.

За два года войны, мы понимаем друг друга без слов.

Мы сидим на карточках в окопе и смеемся.

С августа 41 мы вместе. Мы были с ним в числе тех, кто, две недели побегав в учебном лагере, три раза стрельнув, и сотни раз проколов штыком, соломенное чучело, прибыв на фронт, угодил в сентябрьский прорыв. Мы с ним, одни из тех, кто, расстреляв, свою единственную обойму, забыв, про штык, побежал с «передка» под Сенявино.

Его, как и меня, не расстреляли только потому, что в наших сведенных судорогой страха ладонях, остались винтовки. Потом был ужас показательного расстрела, тех, кто не сберег оружие.

Это было, кажется, вечность назад, в далеком сорок первом, сейчас сорок третий.

Мы с Петром с одной деревни. « Однодворцы», как называет нас «сечасный», двенадцатый по счету, наш с Петром взводный.

Петр, он большой и неуклюжий, с огромными ладонями, на которых свободно помещается круглый диск от «ППШа», я размерами, ровно его половинка. Несмотря на его большую фигуру, он, как и я, еще не был серьезно ранен.