Блад: глубина неба

Веди себя хорошо, ладно?

Полночь несогласно замотала головой, но, почувствовав огорчение отступившего на шаг мальчишки, шутливо ухватила его зубами за рукав и потянула к себе: «ладно, мол, не серчай!»

– Дурочка! – тихонько усмехнулся он, обнимая кобылу за шею. – Как же я буду, если тебя продадут? А продадут обязательно, если и этот чёртов жокей не согласится скакать на тебе… – Лошадь тихонько всхрапнула. – Я знаю, знаю… Но меня-то ты катаешь. Представь, что этот жокей – тоже я. Только ему придётся воспользоваться седлом и сбруей.

То ли Шентэлу удалось уговорить норовистую кобылу, то ли новый жокей оказался ей по нраву, но с ним она вела себя весьма смирно, и Норман наконец-то смог записать её на скачки. Начались тренировки, всё шло по плану, и хозяин уже потирал руки в предвкушении больших выигрышей, которые принесёт ему быстроногая лошадь.

Вечером накануне первого заезда Шентэл заглянул после работы к Полночи. Кобыла заметно нервничала, раскачиваясь в стойле, словно большой часовой маятник.

– Ну, ну, что ты, девочка, что ты! – Он успокаивающе погладил лошадь по носу.

– А ну, парень, иди-ка отсюда, не нервируй мне лошадь! – раздалось за его спиной.

Попритихшая на миг Полночь резко высвободила морду из ладоней Шентэла и вновь заметалась в узком стойле от стены к стене. В дверях стоял жокей, взвинченный и нетрезвый.

– Нет, сэр, – спокойно возразил Шентэл, – поверьте, я угомоню её. Но вам лучше уйти, Полночь не любит запах спиртного.

– Ты кто такой, малец, чтобы мне указывать? – зло сощурился жокей, но его прищур и в подмётки не годился тому, который действительно пугал Шентела – отцовскому.

– Простите, сэр, сейчас вам лучше уйти, – твёрдо повторил Шентэл.

– Я те сейчас уйду! – взъярился жокей, решительно хватая не уступавшего ему в росте Шентэла за шиворот.

И в этот момент нервно отплясывающая Полночь исхитрилась развернуться и лягнуть жокея в колено. Что-то хрустнуло, его нога подломилась и согнулась под странным углом.

– Чёртова тварь! Чёртова тварь! Да что б тебя пристрелили! – выл жокей, пока сбежавшийся народ выносил его из конюшен.

– Вот дерьмо! – только и сказал переполненный безысходностью Норман, провожая взглядом экипаж, увозивший в госпиталь единственного наездника, согласившегося участвовать в скачках на Полночи.