Икар

– Джон! Где ты, Джон?

– Вот он я.

Ночь уже наступила, поэтому Эл Вильямс не мог разглядеть такое дорогое его сердцу изможденное и обросшее бородой лицо.

Его нервная система больше не работала, поэтому он не почувствовал, что друг с силой сжимает его руку.

Только голос, неповторимый хриплый голос, единственный голос, который он слышал на протяжении нескольких лет, принес его душе покой.

Теперь свиньи его не сожрут.

И стервятники не выклюют ему глаза.

А ягуары не будут следить за ним из темноты.

– Джон, я умираю!

Их дружбе исполнилось уже столько лет, что лгать не имело смысла.

Даже из жалости.

Они прошагали вместе тысячи километров, зная, что Старуха дышит им в затылок, – к чему теперь отрицать, что она все-таки их настигла?

Она была здесь, сидела на песчаном берегу, смотрела на огромную луну, которая уже показалась по ту сторону озера, и терпеливо ждала, когда уэльсец Эл Вильямс заплатит по счету, по которому приходится платить любому живому существу.

И самое противное было не то, что Старуха приперлась получить свою мзду – этого все равно не избежать, – а то, что она, как водится, предъявила счет в самый неподходящий момент.

Единственный человек, которому выпала честь подняться на Священную гору и увидеть Мать всех рек, не сможет воспользоваться своими открытиями из-за какой-то дурацкой легенды.

Шотландец, по-видимому, понял, что сжимать руку друга бесполезно, поэтому ласково погладил его по лицу. На этот раз умирающий почувствовал прикосновение и попытался улыбнуться.

– Мы далеко продвинулись, правда? – чуть слышно прошептал он.

– Очень далеко.

– И стали богатыми?

– Очень богатыми.

– А кокосы?

– Где-то здесь… Вода вынесла их на берег.

– А куда мы попали?

– На озеро. Оно широкое и глубокое. Стремнины и водопад, с которого мы ухнулись, остались южнее, а здесь тишь да гладь. Река вытекает с северо-восточной стороны.

– А куриара?

– Разнесло в щепы.

– Как же ты отсюда выберешься?

– Какое это имеет значение?

– Для меня имеет… – уверенно сказал уэльсец.

Джону МакКрэкену хотелось ответить, мол, какая там победа, когда один из нас умирает, но он промолчал. Быть богатым – даже вдвойне богатым теперь, когда ему не с кем делить сокровища, – на его взгляд, было в тысячу раз хуже, чем до конца жизни оставаться бродягой.