Ласковый ветерок

Бакку опробовал изделие и, поупражнявшись некоторое время, пришел к выводу, что оно вполне годится.

– Я принимаю твое предложение. Как его назвали? – спросил Гэмон.

– Весьма поэтично, – добавил он, услышав ответ Суразуки.

***

«Есть дни, когда дева удачи скрывает за веером свое лукавое лицо» – так подумал Гатаи, когда лошадь, запряженная в нанятую им двуколку, оступилась на крутой горной тропе и сломала ногу. Особенно досадно становилось оттого, что персональный гороскоп Гэмона, составленный славившимся безупречными прогнозами астрологом Вакуру, обещал беспрепятственное достижение целей с грандиозными и чрезвычайно благополучными последствиями.

Лошади было уже ничем не помочь: с такими повреждениями животные не поднимаются. Это понимали и бакку, и даже сама Сливка. Молодой возница по имени Удзуро тоже понимал, вот только никак не хотел принимать.

Гатаи видел, что старая кобыла была не просто источником заработка: Удзуро привязался к ней всем сердцем. Бессильно опустив плечи, извозчик стоял возле заходящейся от боли любимицы, не зная, что предпринять.

– Ей нужно помочь, – Гэмон положил руку ему на плечо и крепко сжал.

Пальцы бакку стальными крючьями впились в плоть, отрезвляющей болью возвращая возницу в реальность. Удзуро обратил к нему распухшее лицо, но всхлипы не дали словам сорваться с дрожащих губ.

– Только мучается зря, – продолжил Гатаи, и возница закрыл ладонями мокрые глаза. – Удзуро, – Гэмон силой отвел руки возницы от лица, – у тебя есть лакомство для Сливки? – тот утвердительно кивнул.

Пока Удзуро искал угощение, бакку приготовил меч.

Возница вернулся с полотняным узелком, в котором оказались высушенные без косточек сливы.

– Дай ей! Успокой и прикрой Сливке глаз, чтобы не испугалась, – велел Гэмон.

– Она…

– Ничего не почувствует, – ровным голосом пресек колебания бакку.

Удзуро приблизился к лошади и опустился на колени.

Возчик выбрал самую крупную сливу и подал ей на ладони. Кобыла на мгновение замешкалась, затем потянулась губами и взяла угощение. Тот подал ей следующую, потом еще одну и еще. Он ласково гладил морду Сливки, шептал ей что-то нежное, успокаивающее, не позволяя терзавшим его мучениям прорваться наружу.