Под крылом доктора Фрейда

Перед глазами до сих пор стояли коричневые потеки смеси спирта и йода, оставляющие полукруглые пятна на голубой кромке стерильной простыни, ограничивавшей будущее операционное поле. Грудь внезапно налилась миллионами мелких, противных, лопающихся пузырьков, и Дима подумал, что не сможет больше сделать ни единого вдоха. Это случилось с ним на операции в третий раз. В предыдущих случаях удавалось справиться с этим состоянием, подавив его, как казалось Сурину, усилием воли (потом он удивлялся, что никто из окружающих ничего не заподозрил, ему казалось, что хрипы его дыхания разносятся по всей операционной).

Правда, после каждого приступа он не мог прокашляться по несколько часов, однако, как ребенок, старался не придавать им значения и надеялся, что все пройдет само собой. Но в последний раз уже не смог держаться на ногах – душный серый туман застил глаза, и Дима испугался, что потеряет сознание. Хорошо, больной, которого он собирался оперировать, уже уснул под наркозом, иначе бы подумал, что доктор пьян. Анестезиолог успел вкатить Диме преднизолон и вытащил из операционной.

– Хочешь жить – уходи из хирургии, – сказал тогда коллега из отделения интенсивной терапии, куда Диму поместили отлежаться после приступа. – У тебя резко положительны аллергические пробы на все антибиотики и на препараты для стерилизации.

– Я не знаю, откуда это взялось, – сказал Дима. – Раньше ничего такого не было.

– У других тоже раньше ничего такого не было. – Коллега вынул из ушей фонендоскоп и пошел мыть руки.

 – А потом помирают от бронхиальной астмы.

– Я не верю, что у меня будет астма.

– Веришь, не веришь – тебя не спрашивают. И потом, астма может и не успеть развиться. Вдохнешь антибиотик – и острый отек Квинке. Стеноз гортани. Пикнуть не успеешь.

Дима укоризненно посмотрел на коллегу.

– Хорошенькую перспективу вы мне нарисовали.

– А ты что, мальчик? – рассердился врач. – Сам не понимаешь, чем все может закончиться? И потом, ты не только о себе думай. Представь, что бы было, если бы ты уже начал операцию.

– Что же мне делать? – Дима был растерян и подавлен.

– На хирургии жизнь не заканчивается. Надо куда-то в тихую гавань – в медстатистику, в страховое общество, в лабораторию, наконец.

– Я лучше повешусь, – сказал тогда Дима.

– Ну, иди в психиатрию! Там доктора из кабинетов редко выходят, антибиотиками не дышат. Если хочешь, я насчет тебя позвоню. Я с главным врачом загородной больницы Сашкой Преображеновым на одном курсе учился.