Жити и нежити

Но спокойствие Яру даётся с трудом. Блуждая взглядом, он попадает на Цезаря. Тот сидит за столом, подперев кулаком голову, читает из интернета Афанасьева и тихонько посмеивается.

– Ты попробуй, – командует Яр. Цезарь поднимает на него удивлённые глаза. – Давай, давай, нечего без дела сидеть.

– Князь, пусть лучше Юлик, это его амплуа…

– И слышать не хочу, – говорит Яр. – Действуй.

Цезарь тяжело поднимается из-за стола, подходит к Юлику, тянет руку за телефоном. Тот посмеивается, довольный, что не ему одному досталось.

– Яр, не надо, – не выдерживаю я. – Они её спугнут, только хуже станет.

Примерно час назад Юлик дозвонился и начал рассказывать, что поклонник её таланта, пожелавший остаться неизвестным, ждёт её сегодня в семь вечера в ресторане, столик заказан. «И наденьте лучшее платье», – ляпнул Юлик, когда всё почти сложилось. «А бельё?» – спросили на том конце провода. «Что – бельё?» – опешил Юлик. «Он не уточнил, какое я должна надеть бельё?» – спросила Джуда и бросила трубку. И больше её не брала.

– Княжна вельми верно глаголет, – поддакивает Юлик.

– Пусть позвонит, – упрямится Яр.

– Брат, не надо. Дай ей время. Она не поверит.

– Право, князь, – вставляет и Цезарь. Яр смотрит на нас такими глазами, будто мы сговорились, потом машет с досадой и отходит в угол. Становится под окном. Стоит и смотрит на пыльное небо.

– Давай на щелбаны, – вполголоса предлагает Юлий Цезарю, сообразив, что брат отступился.

– Давай, – быстро соглашается Цезарь.

Юлик кувыркнулся из гамака, и они начинают вместе:

– Я знаю тринадцать надёжных способов.

– Застрелиться – два.

– Отравиться – три.

– Повеситься – четыре…

Это их любимая игра. От нечего делать. Страшно интеллектуальная: кто задумается с ответом или повторится, получает щелбан. Меня от неё всякий раз трясёт.

– Прекратите! – обрываю их.

– Из окна выпрыгнуть, – говорит в этот момент Цезарь, а Юлик отвлёкся, обернувшись ко мне.

– Щелбан! – провозглашает Цезарь и отвешивает ему со всей любовью.

– А что я-то, что сразу я? – Юлик, морщась, трет лоб. Рука у Цезаря – камень. – Я понял: я вас всех раздражаю! – говорит он тоном оскорблённой невинности и театрально воздевает руки. – Я всегда крайний, я всегда всё делаю не так. Мы с Цезей напортачили вместе, а виноват я. Ладно, – говорит он потом и опускает руки. Они падают плетьми. – Работать – значит работать.

Отходит в угол, достаёт телефон и набирает заветный номер.

– Подожди, – говорю.