Дух врага

– Это они истребили немецкий танковый батальон, а затем напали на нас. Пленный, которого привёл Чингис, был их дозорным. «Последний мёртвый враг станет нам братом и, приговорённый жить вечно, выйдет в дозор», – последние слова радист процитировал на немецком, как это сделал Гюнтер Кригер.

«Ещё один вслед за Дьяковым и Бабенко сошёл с ума на этой войне», – заключил Барков и опустил автомат. Как бы там ни было, а новобранец прав, фашистский танковый батальон был уничтожен. И для страны это стоило даже больше, чем жизни трёх неизвестных ей разведчиков.

– Здравствуй, служивый, – услышал за спиной капитан и обернулся. Боковым зрением он успел заметить, как Камышев вновь схватился за грудь, изобразив на лице гримасу боли.

На лесной дороге, откуда ни возьмись, стояла подвода, запряжённая старой измученной лошадью. В телеге с пыльными мешками притаился мужичок в кожанке и в фуражке на голове с красной звездой.

– Садись, подвезу. Устал, небось, ногами топать, – предложил возчик, трогая вожжи.

Барков на ходу запрыгнул на телегу. Камышев, несмотря на обжигающую боль в груди, последовал за своим командиром.

– Они меня не видят, товарищ капитан, – прошептал он разведчику, не отнимая руки от пылающего оберега.

– Куда едем? – спросил Барков у мужичка в кожанке, внимательно поглядывая на перекинутый через его плечо маузер в кобуре.

– К своим, – односложно ответил тот.

– И я к своим, – улыбнулся разведчик. – Только Красная Армия, она неделю как на другом берегу. Сам-то ты точно свой или, может, фашист переодетый?

– И не фашист, и не анархист, – растянул слова возчик.

– Интендант, стало быть, – понимающе закивал Барков. – К какой армии прикомандирован?

– В деревнях хлеба полно, – невпопад заговорил мужичок в кожанке, игнорируя прямой вопрос разведчика. – А в Петрограде голодают, очень ждут хлеба, а кулаки и подкулачники по амбарам прячут.

Барков обернулся к сидящему на самом краю телеги Камышеву, который протянул командиру ладонь, с давно истлевшим хлебным зерном.

– Товарищ Ленин ведь, как говорит? Земля крестьянам. Это верно, – продолжал докладывать уполномоченный Антонюк. – Только как же Красная Армия и пролетариат без хлебушка будут жить? Мы крестьянам – землю, а они нам, стало быть, – хлебушек.