Жар-птица

На дорогу вышел он! Упырь самый настоящий! Болотный, прогнивший.

– А-а-а-у-а, – промычал он, остатками руки у шеи собственной махая.

– Храните меня духи дня, – шептал Добромир, стыдливо выдыхая.

Мерзости такой он никогда не видывал, а полугнилой оживший труп не унимался.

– Ву-а-га-ра, – мычал он, хлопая себя по шее.

– Слушай, будь человеком, отойди с дороги! – взяв себя в руки, сказал Добромир. – Не могу я дать тебе по шее, но мне проехать надо.

– Ага-рар, – возмутился упырь, но отступил в сторону, зато цепи явственней загремели.

Дорога к самой горе подступила, а у подножья кости свалены, черепа, руки, крылья, лапы – все в единую кучу.

– Крепись, Булат, – попросил Добромир.

Конь фыркнул недовольно, справедливо сообщая, что крепиться тут явно надо не ему. Не думал Булат, что с кольцом Добромир видит много больше, чем Булат мог представить, что не туманные облака к ним выходили, не бродячий путник, да и вокруг не птицы кружили.

Добромир же видел истину и едва в седле держался, когда дорога свернула в ущелье, где по камням мохнатые пауки ползли, размером в доброго теленка.

«Если я отсюда вернусь, то точно никогда не стану бояться Гадона, прямо из штанов его вытрясу да посохом отцовским по голому заду перетяну, чтобы неповадно было!» – ругался мысленно Добромир, крепче поводья сжимая.

Темные тени за спиной сгущались, подбирались к нему, во что-то превращались, зловеще над головой вырастая. Меч хотелось выхватить да обернуться, разрубая все, что там есть, но он только зубами скрипел, видя, как по камням ползут раздутые слизни и пожирают нерасторопных пауков пастью с тремя рядами острых клыков.

Нить вдруг под ногами Булата оборвалась, и тот встал, потоптавшись на месте. Впереди был горный тоннель, внутри которого мерцал свет, слишком низкий, чтобы проехать верхом.

– Не могу. Должен я, – сказал Добромир. – Тебя могу оставить, да только как ты тут один?

Булат голову уронил и поплелся за хозяином следом в полную тьму.

Свет весь исчез, стоило сделать шаг. Под ногами что-то хрустело.