Гетерозис. Хроники боли и радости

Профессор ушел, но спокойствие в его отсутствии само собой не возникло. Артемий выглядел весьма понура, и я был готов поклясться, что его терзает некая серьезная проблема. Он навряд ли был готов делиться со мной своими тайнами. Слишком много времени прошло со дней нашего беззаботного детства. И все же я подошел к нему.

– Вижу, вы с Панангини не особо ладите.

– Что?.. А…

Отвлеченный от своих измышлений, Тёмыч не сразу понял мой намёк, но и позже энтузиазма в нём не прибавилось.

– Это мелочи, – таков был ответ.

– Ты уверен? – переспросил я.

– Конечно, – для убедительности он даже напряг мимические мышцы.

Такую отчаянную попытку намалевать на своем лице улыбку я видел впервые. Больше походило на маску смерти, ужаса и боли. И словно чувствуя, что его смехотворный подлог вот-вот выйдет наружу, Артемий хлопнул меня рукой по плечу и выдал убедительный лозунг:

– Чего мы ждем, ведь ужин стынет?!

– Да-да, чё-чё…, – подхватил правильную мысль Двуядерный.

Повода оспорить не представилось, и мы все вместе взялись за ужин обеими руками. Вскоре подоспел профессор. И хотя его обновленный наряд все еще мало соответствовал вычурному профессорско-преподавательскому имиджу, перемены были очевидны. Чумазость пропала, да и кирку он бросил где-то по дороге.

– Кхым-кхы, – прокашлялся мажордом над ухом вновь прибывшего.

Панангини недовольно поднял взгляд на злодея, посмевшего растревожить его покой, но увидев старика Роланда, сделал финт ушами и потребовал продолжения банкета:

– Давайте, дружище.

Мажордом безукоризненно выслушал тираду душеприказчика, скользнул мрачным взглядом по фразе «Цой жив!» на его футболке и тихо удалился, дабы передать на кухню ценные указания.

– Да уж, – подумал я.

А профессор тем временем вольготно расположился в кресле, в котором сидел, и принялся за еду. По всему было видно, что прошедший рабочий день его порядком измотал.

Мой желудок заполнился моментально в виду того, что с самого утра внушительных поступлений в его бездонную пропасть по ряду причин не случилось. А значит, я тоже мог себе позволить пялиться на всех и вся.