Центурион Траяна

– Прогоним? Тощ ты и мал, лис, чтобы кого-то куда-то гнать, – отозвался отец.

Сабиней набычился: спорить было бесполезно: по-разному они смотрел на то, что творилось на южном берегу реки.

– Так ты что, за римлян? – спросил Сабиней мрачно, уже заранее зная ответ.

– Я не горец-бесс, чтобы всю жизнь воевать – от рождения до смерти. У меня дом, семья, сыновья, внуки пошли. Забирай свои браслеты и уходи.

– Из дома?

– Из селения! Вон! Ты не должен своих подставлять под удар. Римляне предательства не прощают.

– О каком предательстве ты говоришь?!

– Проваливай!

Сабиней сгреб золото в мешок, завязал ремень.

– Децебал все равно придет – примешь ты браслет или нет! – предрек он. – Но только мужчины и мальчишки без браслетов должны умереть. Жены и дети непокорных обещаны бастарнам – в рабство как добыча. Потому что тот, кто без браслета, тот римская собака.

– Значит, скоро? – отец глянул мрачно исподлобья.

– Скоро, скоро! – закивал Сабиней.

Отец молчал, тяжело дыша. Хрипел, как рассерженный бык, и лицо его наливалось краской.

– Давай браслет, – выдавил отец. – Три штуки – чтоб мне и твоим братьям тоже.

Не дожидаясь ответа, отец схватил мешок, запустил туда руку и вытащил браслеты.

Сабиней поднялся.

– Ты куда? – отец ухватил его за рубаху на груди и усадил назад на скамью. Отец был силен – все еще сильнее младшего сына.

– Ты же сказал – уходи.

– Я передумал.

– Но я же должен и другим раздать браслеты.

– Не должен. Всех наших я сам обойду. Брату отдам браслет, зятьям его, племяннику. Дяде и его зятьям. Всего двенадцать штук. Остальное спрячу.

– Но…

– Молчать! Никуда не пойдешь. Схоронишься в доме. Не выпущу.

Сабиней сидел, стиснув кулаки. Лицо его тоже налилось кровью, в глазах было бешенство.

– Что, лисенок, думал здесь все по твоему слову сразу начнут жить? – ухмыльнулся отец. – Нет, мой мальчик, не получится уже. Здесь по римским законам давно живут.

* * *

Ночью Гартак проснулся от холода. Он понял, что все еще лежит на кровати, хотя одеяла на нем не было. Гартак спал один – жена его умерла прошлым летом родами, и с тех пор вдовец чурался женского общества и жил, и спал в маленькой крайней спальне в доме, к слову – самой холодной. Не нравилось ему это отдельное, похожее на клетку жилье – прежде все ночевали в одной-единственной комнате – и дети, и взрослые. А теперь разбрелись по отдельным загончикам.