Полюдье

Пара светлых прядок выбились из косы и норовили залезть в рот.

— Мы к Вольге Ильичу, — осторожно сказал Борис.

— Так чего не зашли? — нахмурилась Софья. Каша хмыкнул.

— Ждали, пока ты уйдешь, посадница, — сказал он и без страха взглянул ей прямо в глаза. Борис пихнул его локтем и воскликнул:

— Вовсе нет! Софья Вольговна, мы от князя! Просто не хотели беспокоить, пока вы обедаете…

На крыльцо вышел отец. Спросил недовольно, повторяя за дочерью:

— Чего раскричались?

Софья опустила голову, чтобы отроки не увидели ее улыбки.

Уступила место отцу. Завидев хозяина дома, Борис вновь подобрался, а Каша сообщил сиплым голосом:

— Нашли мужика, который видел, что здесь случилось в Полюдье.

Нашли. От этого слова потянуло холодом — Софья поежилась, но ничего не сказала. Язык стал тяжелым, будто набух во рту.

— Вольга Ильич, князь просит тебя с ним потолковать, — продолжил Каша.

— А я? — хрипло спросила Софья и кашлянула, чтобы вернуть голос.

— А про тебя ничего не говорил, посадница.

От темных ледяных глаз Каши хотелось спрятаться.

За что он так с ней? Знает же, чья она жена — что она имеет право говорить хоть с князем, хоть с простым мужиком. И никто не может ей этого запретить теперь, когда она вдова при детях, и над ней ни отца, ни мужа.

При детях.

Софья потерла запястьем лоб так усердно, что сдвинула зеленую ленту, которая держала платок на голове. Никто не заметил, но ей все равно стало стыдно. Нет у нее больше детей, не уберегла. Не проснулась ночью, спала и не знала печали.

Все следы давно затоптали.

Неделя прошла — замерзли ее дети в лесу, никто их не согрел и не спас.

И даже плакать нет больше сил.

— Софа, — позвал отец. Она вздрогнула, поправила платок, прежде чем поднять взгляд.

— Да?

— Останься с Борисом, а я схожу узнаю, в чем дело.

— Хорошо.

Борис переступил с ноги на ногу, замялся. Лет семнадцати, он, верно, был сыном боярина из Белограда — так их и звали, «белыми». Муж Софьи, Михаил Нежатич, был из тех же людей. В ней самой смешалось достаточно крови: борянской, северной, полесской.

Вот только это больше не было важно: по мужу она теперь была глиницкой боярыней.

— Заходи, Борис, — мягко сказала Софья, чтобы не выдать обиды. — Накормлю тебя.

В доме было тепло и тихо. Здесь она провела детство и юность; на праздники с детьми они приходили проведать дедушку. И все-таки этот дом больше не был ей родным. Не после того, что случилось с мамой.

Борис скромно сел на краю лавки и засунул замерзшие ладони под колени.