Полюдье

Те, кто как и отец, ненадолго отлучились из города, отводили взгляд.

Неужели это она виновата? И потому Михаил приходил к ней во сне? Что же она — плохая жена, плохая посадница? Софья бы возразила, закричала бы, да решат, что обезумела. Ничего ей не сказали, а она защищаться вздумала. Вот поэтому и молчала, а говорили отец и князь.

Матушка не стала бы молчать. Осадила бы одним взглядом, одним метким словом. Когда она была жива, сходились к ней со всей Глиницы — за мудрым советом, за спасением от боли и горя.

А только умерла — заклеймили. Анна Никитишна наговорила на соседей, и у тех случился пожар. Анна Никитишна ворожила, и захворал соседский сын. Но не к ней ли шли его лечить?

— Ты матушки стыдишься?

Вольга Ильич нахмурился, задумчиво воткнул нож в стол и с усилием вытащил его обратно. И снова.

— Чего это мне стыдиться?

В его доме было холодно и пусто: все гости да слуги отвели душу в Полюдье. Софья растопила печь и подмела. Сор вспыхивал огнем, но не мог согреть остывшую избу.

— Почему тогда не поминаешь? — тихо спросила она.

За спиной отца сиял рассветный лик — красный диск солнца, прибитый к восточной стене.

— Так… — начал Вольга Ильич и осекся. Опустил голову. — Не по-божески она умерла, Софа.

Со двора послышалась приглушенная ругань. У Софьи сдавило виски от боли.

— А все глиничане по-божески умерли? Отчего же Михаил снится мне каждую ночь?

Отец покачал головой, устало вздохнул. В нем не было горя и злобы — или те спали внутри крупного, медвежьего тела. Сама Софья была маленькой, как матушка: каждый мужчина в Глинице был выше ее на голову или две.

Поэтому все чувства в ней не помещались, грозились перелиться через край, как дождевая вода в бочке.

— Не понимаешь ты, Софья. Здесь мы всех отпели, и в этом наша совесть чиста.

— А мама тебе снится?

Отец не ответил. Взглянул из-под густых бровей и покрутил в пальцах нож. Верно, снится. И стыдно, и признаться нельзя. Софья кивнула и тихо вышла из избы, только чтобы не разозлиться. Не пристало так с отцом разговаривать — пусть она и жена уже, и мать.

Вдова.

На улице Борис и Каша спорили, распинывая башмаками утреннюю примерзшую грязь. Софья вцепилась руками в холодные перила крыльца и строго спросила:

— Чего вы тут раскричались?

Борис, русый и высокий, худой как жердь, испуганно вздрогнул. Поклонился в пояс и стукнул темноволосого Кашу по спине, чтобы тот поклонился тоже.

Софья так и осталась на крыльце. Потерла шею, вспотевшую под головным платком.