Полюдье

— Так ты заметил.

— Да, да.

Пусть кожей бледен, темен глазами и головой: должно, быть сын или внук полонянки. Вдвойне в вере таким укрепляться приходится, бороться с миром и злыми людьми, чтобы заслужить самые малые почести. Микола об этом никогда не забывал.

Он лег на лавку и уснул. Снился испеченный матерью хлеб и сладкий кисель. Все бы отдал, чтобы еще хоть раз попробовать.

Глава третья. Эйда

Зима в Дораполе походила на медвежью спячку. Эйда была щедрой хозяйкой: они не знали голода, проводили вечера за беседами у очага и были тепло одеты.

Все горе и зло остались за каменными городскими стенами, такие далекие, что казались давним кошмарным сном. Будто закроешь глаза, и не было ни опустевшей Глиницы, ни затерявшихся в снегу следов. Софья поддавалась дремоте, засыпала на лавке или на чужом плече. Спала урывками, а по ночам вслушивалась в темноту: как похрапывают собаки, как бормочет во сне Алексей Федорович, как весь длинный дом тяжело вздыхает под порывами ветра, словно древний великан, пригласивший гостей в свое чрево.

Семарх приходил к ней во снах молчаливой тенью на краю леса. Исчезал, стоило только моргнуть. Его белоснежный конь провожал Софью до опушек, залитых дьявольским лунным светом, и не давал теням подойти слишком близко. В одну из ночей Софья спросила Семарха:

— Как зовут твоего коня?

Прячась за деревьями, он ответил:

— Буран. Дар от степного хана.

— Буран, — повторила Софья и прижалась щекой к горячей лошадиной шее. — Это достойное имя.

А как же зовут его всадника?

Звук имени подхватил ветер, унес вверх вместе с опавшими листьями. Когда-то Семарха звали иначе: никто из ныне живых не помнит, как, да и он не помнит тоже. Буран горячо выдохнул, взбрыкнул. Софья отстранилась и сказала во тьму:

— Оставь меня, князь. Не мучай.

Не оставил. Софья, только нашедшая немного мира в душе, вновь помрачнела. Глядела сквозь друзей и гостей и не видела лиц, погруженная в мысли. Когда в дом Эйды пришли торговцы из иштаков, зимовавшие в Дораполе, Софья спросила их:

— Правда ли, что у Семаргана был белоснежный конь?

Старший, Темир-бай, взглянул на нее из-под кустистых черных бровей и мрачно сказал:

— Госпожа, ты таких слов не говори.

Не то будет беда.

— Неужто и вам нельзя его поминать?

— Жестокий дух, сильный. Шаманы говорят, что он может душу из тела вынуть.

Младшие иштаки притихли. Алексей сидел к ним спиной у очага. Софья взглянула на его напряженную спину.