Полюдье

Кошка мирно спала в его руках, не замечая чужой печали.

— Он их не отпустит… — забормотал он и горестно скривил губы. — Не отпустит.

— А тебя почему же отпустил? — Софья ощутила, что злится, и постаралась успокоиться. Иерей положил теплую тяжелую ладонь ей на плечо, пытаясь остановить.

— А я… А зачем ему я? Что с меня возьмешь, посадница? Я грешный, но никто меня не послушает… А детки твои ему нужней живыми.

Живыми. Всех погубил, а их оставил. Аню и Илью, и ее с Миколой. Софья задрожала, но ничего не ответила. Ей не хотелось плакать, и злость улеглась, затаилась где-то под грудью.

Никому она ни слезами, ни криком не поможет. И пусть скажут: сказки и ересь, но сердце верило в иное. Божий человек не станет лгать.

Ее дети были живы.

***

На обеде в доме Вольги Ильича иерей Филипп принес весть: после того, как в Глинице похоронят всех погибших и вывезут все ценное, город сожгут. Ибо произошедшее здесь — дело рук Дьявола, и на этой земле больше не будет добра. Вольга Ильич хмуро спросил: «А почему нас никто не спросил? Дочка моя — жена посадника, не у нее ли спрашивать?»

А иерей Филипп ответил, что такой наказ пришел вчера от митрополита Константина.

Митрополит сидел в Белограде и, конечно, не мог знать о делах, что творились в Глинице, но почему-то решил, что их земля проклята. Софья не хотела спорить. Может, оно и к лучшему. Больше здесь не будет зла, забудут.

— Все нужно будет вывезти, пока не пришли морозы, — спокойно сказала она. Отец взглянул на нее, удивленный, что она не стала возмущаться.

Хоть завозмущайся, они здесь больше ничего не решали. Скоро Софью повезут к князю на суд, а там и к митрополиту. Может быть, верно говорил Всеслав Андреевич — ей место в монастыре.

Дни побежали, смазались в один. Софья писала записочки на бересте — сколько чего и кому. Выставляли добро на площади, и родственники глиничан забирали свое. Софья судила, чтобы не набрали лишнего, а когда кто-то начинал спорить, отец грозил тяжелым кулаком. Сундуки и сундучки, платья и животина — все утекало в другие города и села.

Глиница пустела, без людей, без горшков и мехов.

Когда настал черед собираться, Софья впервые за этот долгий месяц присела у кованого сундука на женской половине, где умелой рукой были вырезаны листья и цветы. Это было приданое Ани. Софья провела рукой по крышке, смахивая пыль, и наконец, открыла ее, заглядывая внутрь. Соболиный мех, платья, серебряные колечки на нити, лучшая посуда с поливой, поблескивающей на свету, все на своем месте.