Вязь времен-1. Игра воображения

Наверно, мне просто хотелось, чтобы и Генрих полюбил его, пусть и заочно.

И я вдохновенно живописала Петербург, и Генрих зачарованно внимал рассказу. В моем изложении город больше всего походил на загадочного, отстраненного незнакомца, преисполненного смутного, болезненного очарования.

Рожденные в нем впитывали пристрастие к нему с молоком матери, а те, кто поселялся в нем, пусть и на краткий срок, бранили его на чем свет стоит, но все равно стремились попасть в него снова и снова.

Петербург был готов принять всякого на своих низких, болотистых берегах.

Его белые ночи как нарочно были созданы для влюбленных, его широкие площади продувались самыми неистовыми ветрами, его сырые зимы убивали слабых и порождали в сильных философское отношение к житейским передрягам…

В моем сознании безнадежно перепуталось то, что я знала об едва родившемся Петербурге, и то, что я видела вокруг себя, возвратившись домой из очередных странствий. Я говорила очень долго, и Генрих не прерывал меня. Только когда я замолчала, он задумчиво произнес:

-Я бы хотел побывать там…Чтобы лучше узнать тебя.

-Непременно сделай это…как-нибудь потом, - оптимизма в моем голосе было ровно столько, чтобы заглушить подступившие к самому горлу слезы.

* * *

Будь моя воля, я бы избежала в то утро любых событий…Увы, они продолжали преследовать меня и всех остальных с завидным упорством. Одно из многих затверженных мною житейских правил таково: события случаются и случаются там, где их и без того более чем достаточно. Их общая масса давно уже превысила критическую, с которой мы еще хоть как-то могли бы совладать.

Меж тем минувшая ночь настолько опустошила меня, что я предпочла бы вообще ни с чем не справляться, тем более – решительно и быстро. О Генрихе можно было сказать то же самое. В это утро он был молчаливее обычного, под глазами залегли синие тени, и во всем облике видна была страшная усталость.

Он казался почти стариком, и я внезапно испугалась этой перемены: он до сих пор оставался моей единственной опорой, и вот теперь сам нуждался в помощи.

Он даже оставил свою обычную шутливую нежность. Можно было спорить на что угодно: у него просто не было сил на полноценное человеческое общение.

Мы молча поднялись с постели, проделали утренний туалет, старательно избегая смотреть друг другу в глаза, и расположились в креслах у погасшего камина, не в силах оборвать наши последние минуты наедине.

На этот раз, однако, судьба сжалилась над нами и приняла решение сама.