Рубедо

– Он ведь пытается обмануть нас! Как нищий, обокравший дворянина и нацепивший его одежды! Он же кричит всем: смотрите! Какой я богатый и знатный! Какая древняя у меня история! Как я велик! А стоит соскоблить позолоту, и под ней окажутся язвенные струпья…

– Vivum fluidum, – пробормотал Генрих. – Как же вы правы…

– Впрочем, – услышал смущенный голос баронессы, – с высоты Авьен и правда впечатляет. И я, конечно, не должна говорить такие вещи о ваших владениях, ваше высочество.

– Не моих, – ответил Генрих, покручивая в пальцах почти опустевший бокал.

– В моих руках нет власти, только огонь… и я не знаю, можно ли спасти тех, кто много веков гниет изнутри. Или одним ударом покончить…

Еще глоток. В голове снова разрастался шум – не то отголосок звучащего вдалеке рондо, не то призрак подружки-мигрени.

– Вы говорите, как бедный принц Иеронимо, – заметила баронесса, тоже отпивая из бокала.

– Я бы хотел стать кем-то большим, чем Иеронимо. Кем-то большим, чем очередной Спаситель, Генрих Четвертый, или Пятый, или Шестой… Сколько их еще будет, не знаете? – он поймал внимательный взгляд баронессы, дернул в усмешке угол рта.

– Конечно, откуда вам. Неисповедимы пути Господа. Вот только мне неинтересно идти по кем-то проторенной дороге. Вы понимаете?

– Понимаю, – к его удивлению отозвалась баронесса. – Отец говорил мне, что каждый человек волен самостоятельно выковать свое счастье.

– Разве он был кузнецом?

– Нет, дворянином.

– Что ж, он ошибался. В этом мире ни у кого нет права на выбор, баронесса.

Он замолчал, отвернувшись к окну: кабинка медленно ползла к наивысшей точке, и полуденное солнце било в стекло, преломляясь в нем, как в линзе, и рассыпаясь по полу мозаикой.

– Позвольте заметить, ваше высочество? Вы грустны?

– Возможно, – рассеянно согласился Генрих, отставляя бокал. – Вы снова правы, баронесса, но ведь скоро моя свадьба. Их императорские величества счастливы! Все авьенцы счастливы! Вся Священная Империя! И я вместе с ними… скажите, баронесса, имею я право быть счастливым?

– Безусловно, ваше высочество.

Мне кажется, вы пытаетесь казаться счастливее, чем есть на самом деле.

– Вы удивительно прозорливы.

– Это моя работа, ваше высочество.

– Теперь я понимаю, почему люди вверяют свои тайны баронессе фон Штейгер. Вы видите их насквозь, как бы они ни скрывали язвы позолотой. Но вы ведь не сильно отличаетесь от них.

– Я? – брови баронессы выгнулись.

– Вы, – повторил Генрих, пристально глядя в ее побледневшее лицо.