Рубедо

Баронесса звонко и непринужденно рассмеялась, чем заслужила полный недовольства взгляд от старухи в траурном чепце.

– Не пытайтесь выглядеть кем-то другим, – продолжил Генрих, улыбаясь пожилой фрау обезоруживающе-ярко, отчего та приоткрыла ссохшийся рот и забормотала молитвы. – По крайней мере, не со мной. Я ценю в людях открытость и честность. А вы?

– Доброту, – не задумываясь, ответила баронесса. – И готовность всегда прийти на помощь.

Она вдруг обернулась через плечо и нахмурилась. Генрих проследил за ее взглядом и обнаружил скользнувшее за балаганчик из желтых, красных и белых лоскутков пятно.

– Вы тоже видите его? – тихо осведомился он.

– Да, – шепнула баронесса, ловя его под локоть и косясь за спину. – Этот человек идет за нами от самых ворот.

– Это один из моих соглядатаев. Они крайне назойливы, но пока безвредны. Делайте вид, что ничего не происходит.

Баронесса испуганно кивнула и заметила:

– Должно быть, неприятно постоянно находиться под наблюдением.

– Вы правы, – согласился Генрих и, уступив дорогу симпатичной фрау в огромной шляпе с пышными перьями, увлек баронессу в сторону.

Баронесса вскинула голову, щурясь на чисто-синее небо. В нем, расцветая алыми соцветиями, покачивались вагончики колеса обозрения.

Генрих ускорил шаг, аллея раскрылась и ввела к низкому заборчику, за которым медленно вращался гигантский обод.

– Один круг! – Генрих бросил карусельщику двадцать крон. – Остальное оставь себе! В честь его высочества и во славу его!

И, приоткрыв баронессе дверцу кабинки, осторожно подсадил ее и вспрыгнул следом.

Под ногами плавно качнулась опора, заскрипел обод, подбрасывая кабинку вверх. Генрих ухватился за витую спинку стула и подвинул его баронессе:

– Присядьте.

Она боком опустилась на самый краешек, придержав турнюр и поправив оборки. Генрих опустился напротив и с удовольствием отметил аккуратную сервировку, обложенный льдом графин с плещущейся рубиновой жидкостью на дне и полное отсутствие посетителей за двумя другими столиками.

– Желаете вина, баронесса? – предложил он, с удовольствием встряхивая графин и наблюдая, как земля за стеклом постепенно уплывает вниз вместе с крикливыми зазывалами, шумными толпами и назойливыми преследователями, отчего в желудке поднималась щемяще-приятная волна, отдаленно напоминающая эффект от укола морфием. И так же, как после укола, отступала тревога, сменяясь ощущением расслабленности и полета.