Рубедо

– Жизнь вообще несправедливая штука, – заметил Генрих, разглядывая прогуливающихся джентльменов, с жаром о чем-то спорящих, крикливых мальчишек, устроивших на аллее игру в догонялки, молоденькую фройлен, покорно семенящую вслед за старой ведьмой – глаза девушки были скромно опущены вниз, но Генрих отметил приятную округлость щечек, белизну кожи и нежный глянец губ. Усмехнулся, потрогал стигматы через перчаточную ткань, и повторил: – Несправедливая и жестокая. Кто-то рождается богачом и всю жизнь купается в роскоши, а кто-то рождается в нищете и, даже будучи одаренным умом и талантом, никогда не достигнет высот, ограниченный собственным социальным статусом, как кандалами.

– Вам откуда знать проблемы бедняков, ваше высочество? – осведомилась баронесса, и Генриху почудилась в ее голосе насмешка. – Вы по праву крови отхватили у жизни ее лучший кусок.

– Который давно встал поперек горла, – ответил Генрих.

– Моя семья погибла, – резко ответила женщина, черты ее лица по-лисьи заострились. – Я росла сиротой, ваше высочество, поэтому Родион – все, что у меня есть. Вряд ли вы знаете, каково расти без родительской любви. – Высказав это, она вздрогнула, замерла, понимая, что снова сболтнула лишнее, и опалила Генриха испуганным взглядом из-под вуали. Пробормотала: – Простите… Вы затронули столь болезненную для меня тему… Ради Бога, я не хотела упрекать вас ни в чем дурном, и, конечно, не права…

– Конечно, – сдержанно сказал Генрих, волевым усилием подавляя вспыхнувший в нем протестный огонь.

Пожав плечами, он остановил экипаж, и, первым спрыгнув на брусчатку, галантно распахнул дверцу со стороны баронессы:

– Простите, что не подаю руки. Это для вашей же безопасности, не хочу вас испугать.

– Испугать? – удивленно отозвалась она. – Но я совсем не боюсь вас. Разве можно бояться Спасителя?

Она оперлась о его плечо – рука ее оказалась маленькой и теплой, но хваткой, как у обезьянки, – и ловко выпорхнула из кареты.

Конечно, она не боялась. Иначе не угрожала бы его высочеству стилетом в клозете Бургтеатра.

По губам Генриха скользнула улыбка.

– Давайте условимся, – сказал он, – на время прогулки не упоминайте мой титул.