Рубедо

Бокал в его руке качнулся, плеснув рубиновыми каплями на белую накрахмаленную скатерть. – Вы пресекаете все, что я когда-либо делал, к чему стремился или о чем просил вас. Но, видимо, это семейное. Бабушка тоже не одобряла вашу женитьбу на собственной кузине.

Бокал качнулся в сторону Марии Стефании. Та вскинула голову, воскликнув:

– Генрих! Мы с Карлом с детства любили друг друга и получили благословение на брак от Святого Престола! Но ты… ах, Господи! – она заломила руки. – С какой бы симпатией я ни относилась к Равийскому народу, но Ревекка – совершенный верблюд!

– Вы говорите о моей невесте, матушка, – досадливо осадил ее Генрих, уворачиваясь взглядом от ее ищущих глаз и слегка повышая голос, но все еще оставаясь в рамках дозволенного.

– Нелепое и глупое ребячество, – рот кайзера покривился, на краешке губ выступил соус, и он промокнул каплю салфеткой.

– Вы можете думать, как считаете нужным, – холодно отозвался Генрих. – Но обязаны принять мой выбор, каким бы он ни оказался. Вы дали слово императора.

– И я сдержу его, – через силу выдавил кайзер. Голос треснул, морщины на лысеющем лбу собрались в глубокие борозды: он выглядел старым, намного старше императрицы, но все еще бескомпромиссным, несокрушимым и властным. Все брошенные Генрихом колкости, все просьбы и попытки достучаться рассыпались об этот гранитный утес, возникший на краю пропасти, у которой стоял сейчас Генрих, страшась заглянуть в бездонную тьму и мучительно желая этого.

– В таком случае, – сказал он, вновь качая бокалом и глядя, как темные капли стекают по хрусталю, – предлагаю выпить за помолвку!

И опрокинул вино в глотку – словно шагнул за край. Горло обложило приятным теплом, Генрих обвел императорскую чету повеселевшим взглядом и осведомился:

– Но что же никто не пьет?

– Нет, я больше не могу! – не то всхлипнула, не то простонала императрица.

Качнувшись, поднялась из-за стола: лакеи подхватили ее под руки, и она обмякла в них – пожелтевшая и хрупкая, как раненый мотылек.

Веселая злость сейчас же сменилась острой жалостью. Генрих бросился было к ней, но матушка отстранилась и, сказавшись больной, поспешно удалилась в покои, где тут же заперлась на ключ.