Рубедо

Его живые глаза наполнены энергией и силой, его развитые плечи и смуглая кожа – как вызов бледным и анемичным авьенцам, и эта открытая уверенность отчасти передавалась и Генриху, отодвигая на второй план его вечную нервную настороженность. Рядом с Натаниэлем становилось легче дышать, и Генрих с улыбкой заметил:

– Сегодня же устроим грандиозную пьянку! Сколько ты пробудешь в Авьене?

– До конца семестра. Рождество проведу с семьей, иначе моя бедная Эмма зачахнет с тоски. Но постой! У меня есть и другой сюрприз.

Натаниэль протянул сверток в коричневой бумаге. Генрих принял его осторожно и, сдерживая волнение, развернул.

«Дневные и ночные бабочки Авьена. Иллюстрированная энциклопедия», – вилась надпись большими золочеными буквами. И имя – Рудольф Габихтсберг.

Щеки вспыхнули от радости и смущения.

– Тебе удалось издать рукопись? – пролистал, задержался взглядом на предисловии: «Созерцание и коллекционирование бабочек обостряют понимание прекрасного, а их изучение развивает наблюдательность и мышление.

– Издать и перевести на два языка, – радостно подхватил Натаниэль. – Галларские лепидоптерологи[3] крайне заинтересовались твоей работой и много расспрашивали об этом Габихтсберге. Пришлось извернуться и придумать несуществующую биографию. Но, Харри! Я не понимаю, зачем прятаться под псевдонимом?

– И как ты себе представляешь мое имя на обложке? – Генрих аккуратно закрыл книгу, держа за края переплета и вздрагивая от каждого покалывания в кончиках пальцев.

Мимо проходящий студент заинтересованно покосился на разговаривающих, и Генрих, умолкнув, надвинул шляпу на брови.

– Возможно, не так пышно, но…

– Отец всегда был категорически против моих увлечений, – отрезал Генрих, тревожно поглядывая в пролет лестницы и бездумно поглаживая переплет. – Попытка поступить в университет в свое время жестко пресеклась.

– Знаю, друг мой, – сочувственно произнес Натаниэль. – По званью ты себе не господин. «Он ничего не выбирает в жизни, а слушается выбора других и соблюдает пользу государства».

– «Иеронимо». На редкость тоскливая пьеса. Однако отец считает ее удачной для открытия сезона, матушка не может ему возразить, и мне снова придется весь вечер изображать расфуфыренный манекен и изнывать от скуки.