Рубедо

Так писали позже в донесениях, которые сначала ложились на стол шефу тайной полиции, потом – епископу, и уже после – его величеству кайзеру.

Генрих прикрыл глаза и щелкнул пальцами.

Искра привычно и остро пронзила ладонь. Пламя вспыхнуло и осталось дрожать на кончике ногтя.

Бражник сорвался с рамы.

– А-а!

Марцелла отскочила, вжимаясь голыми лопатками в стену.

– Acherontia Atropos, – рассеянно произнес Генрих. – Семейство бражников. В народе зовется «мертвая голова». Не бойся, он прилетел на огонь.

Генрих прикурил, и рот наполнился горьковатым дымом.

Бражник бестолково кружил под потолком, издавая взволнованный писк. Люди до сих пор воображали, будто Acherontia Atropos приносят несчастье и насылают эпидемии, вроде той, что несколько веков назад едва не уничтожила Авьен.

– Сгинь!

С визгливым воплем Марцелла сорвала с кресла подушку, расшитую ядовито-красными цветами, и метко швырнула в бабочку.

– Умри! Умри! Умри! – повторяла, методично молотя по стенам и полу. Потом, вся дрожа, уронила подушку и отступила. По шее катились крупные капли пота.

– Надеюсь, в твоей коллекции есть такой экземпляр? – виновато спросила она.

Полногрудая, бесстыдно голая, встрепанная и раскрасневшаяся, Марцелла была ослепительно хороша. Генрих почувствовал вновь разгорающееся возбуждение и стряхнул с пальца тлеющий огонек.

– Все хорошо, – безжизненно сказал он. – Иди сюда, дорогая. У нас полчаса.

Губы Марцеллы раздвинулись, показав чисто-белые зубки. Недвусмысленно качнув бедрами, она медленно приблизилась к любовнику и опустилась перед ним на колени.

– Что пожелает Спаситель теперь? – мурлыкнула, мягко оглаживая его бедра.

Генрих желал бы дотронуться до ее кожи – податливой, мягкой, прозрачно-белой, как крылья мотыльков. Но касаться ни в коем случае нельзя. Не ему. Никого. Никогда.

«Нельзя, нельзя», – пульсировал в голове далекий отголосок учителя Гюнтера, который стегал розгой каждый раз, когда Генрих пытался стянуть перчатки.

Боже, пожалуйста, еще пару бокалов!

Он выдохнул дым через ноздри – две серые длинные струйки, – процедил:

– Как обычно, Марци.

И завел руки за голову.

Особняк барона фон Штейгер, Турмштрассе

Ночь стыдливо прячет добродетели, но бесстыдно обнажает пороки.

Так любил говаривать старый барон, а уж он знал в этом толк: мезальянс вызвал осуждение в обществе, но оказался выгодным для обеих сторон.