Рубедо

– Я сегодня не перестаралась, милый? – Марцелла подползла ближе, огладила грудь. Губы ее улыбчиво-красны, глаза лукавы. – Знай, я всегда рада услужить нашему Спасителю.

Генрих с трудом повернул голову:

– Я настаиваю… не называть меня так.

Во рту – пустыня. Выпить бы.

– Как скажешь, мой золотой мальчик.

Марцелла покладиста и готова принять его любым: одетым с иголочки или едва стоящим на ногах… чаще всего, не стоящим вовсе. Ее любовь легко измерима в кронах и оттого проста.

Генрих высвободился из объятий и потянулся за сигарой.

– Проверь окно, – сказал он, разминая цилиндрик в пальцах и тоскуя, что не может ощутить ни шероховатости табачного листа, ни сухости – лишь гладкую кожу перчаток. Всегда только ее.

– Там никого нет.

– Это не просьба, Марци.

В голос вклинилась нотка раздражения.

Марцелла обидчиво приподняла бровь и выскользнула из-под одеяла. Желтый свет омыл нагую фигуру – высокую и стройную, уже начинающую рыхлеть. Она старше на целых восемь лет, но все еще соблазнительна.

Провожая любовницу настороженным взглядом, он отрезал кончик сигары, сунул ее в рот и осознал, как же иссушены губы и насколько ему нужно выпить.

– Видишь? – Марцелла откинула тяжелую занавеску.

На миг дыхание перехватило. А потом со свистом вышло из легких.

Никого.

Пусто.

Шелковые обои так же алы, как и постель, как размазанная помада на губах проститутки. Глупые мотыльки мельтешили за стеклами, где наливался искусственной желтизной зеркальный двойник Марцеллы.

Передвинув сигару в другой угол рта, Генрих встретился взглядом с собственным отражением – осунувшимся, посеревшим, с ввалившимися глазами. Рыжеватые пряди мокрыми нитками липли ко лбу. Руки невыносимо зудели.

– Теперь доволен? – голос Марцеллы, земной и ровный, вытряхнул из оцепенения. – Или мне проверить еще и под кроватью?

Генрих промолчал и принялся медленно, палец за пальцем, стягивать перчатку, открывая голую кожу ладони, изуродованную ожоговыми рубцами.

Ветер толкнул полуоткрытую раму, и отражение разломилось надвое. В разлом, привлеченный светом, впорхнул черно-коричневый бражник.

Только бабочка – и никого кроме.

«У нашего Спасителя слишком живое воображение».

Так говорил учитель Гюнтер, когда в воспитательных целях бросал маленького подопечного одного в Авьенском заказнике, посреди снегов и ночи.