Рубедо

Порой казалось, отец мстит за эту непохожесть: единственный сын и преемник Авьенского престола перенял не коренастую основательность гиперстеника, а тонкокостное телосложение императрицы. Портрет Марии Стефании Эттингенской – единственный овальный предмет в этом правильно-квадратном мирке – висел на противоположной стене, куда почти не падали солнечные лучи, и оттого сама императрица – загадочно-улыбчивая, воздушная, вся в блестках и атласе, – казалась волшебным видением из чужого и недостижимого мира.

Под сердцем заскреблась сосущая тоска, и Генрих отвел взгляд. Разлуки с матерью давались тяжелее, чем встречи с отцом. Еще одна изощренная пытка, к которой никак не привыкнуть.

– Я настаивал, – заговорил Генрих, глядя мимо его величества на бронзовое пресс-папье в виде задремавшего льва, – и продолжаю настаивать, что закрытие больниц и школ для бедняков недопустимо. Просвещение – вот что спасет Авьен. Нужно поощрять изобретателей и рабочих, вкладываться в науку и медицину, а не в изжившие себя дедовские суеверия.

– Которые, однако, избавили страну от эпидемии, – напомнил кайзер, сцепляя квадратные пальцы в замок. – И продолжают избавлять вот уже третий век. В отличие от вашей «науки», которая не принесла ничего, кроме пустых расходов.

– Авьен построился не за один год, – процитировал Генрих известную поговорку. – Дайте мне время.

– Как много?

Вопрос остался без ответа: Генрих и сам не знал. Сколько бы сил и средств он ни вкладывал в алхимические эксперименты, в теоретическое естествознание и медицину, время играло против него, оно представлялось агрессивной и темной силой, несущейся навстречу с неотвратимостью потока.

– Поймите же, наконец, – снова заговорил его величество, – если бы существовала возможность, я с радостью ухватился бы за нее. Но человек не в силах повлиять на законы бытия. Я только император, не Бог.

– Бог – я, – вымученно улыбнулся Генрих.

– И тем не менее в этом ваше предназначение, – отозвался кайзер. – Но вы ведете жизнь, неподобающую статусу.

– Я только хочу познать ее во всех проявлениях. Узнать народ, ради которого мне предстоит погибнуть.

– Оборванцев и анархистов? Пьяниц и проституток?

– Они тоже мои подданные, – парировал Генрих. – Но, кроме них, ученых и художников, изобретателей и журналистов.