Рубедо

– От этих исследований зависит будущее Авьена.

– Оно зависит только от вас, ваше высочество.

– Предпочитаете сложить руки и ждать моей смерти вместо того, чтобы решать проблемы уже сейчас?

– Довольно! – прервал кайзер.

Он никогда не повышал голос, но между тем и слуги, и придворные, и члены императорской семьи безошибочно улавливали в нем стальные нотки как сигнал о надвигающейся буре.

– Я вынесу обсуждение вопроса на заседание кабинета министров, – продолжил его величество, обращаясь к Дьюле, и Генриху казалось, что он даже слышит скрип, с которым поворачивается массивная шея отца.

Епископ наконец поднялся. Высокий и тощий, затянутый в строгую черноту. Белел только воротник да крест на длинной цепочке: консерваторы от церкви не изменили старому Богу, но после эпидемии внесли коррективы в символику. Теперь вместо гвоздей ладони и стопы Спасителя калечило пламя.

«Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся…»

Генрих быстро облизал сухие губы и сцепил пальцы.

Дьюла остановился напротив, держа под мышкой бордовую папку. Крылья носа шевелились, точно епископ принюхивался.

– Благословите, ваше высочество, – проговорил он, глядя на кронпринца и сквозь него. Пустота в глазах казалась бездонной и влажной. Дрожа от омерзения, Генрих быстро перекрестил воздух.

– Благодарю, – кротко ответил епископ и, уже взявшись за бронзовую ручку, заметил: – У вас сильно трясутся руки.

Затем выскользнул в искусственную белизну.

Генрих снова лизнул иссушенные губы. Противная слабость накатила внезапно, и он, боясь показаться дрожащим и жалким, тяжело опустился – почти упал – в освободившееся кресло.

– Я не предлагал вам сесть, – сквозь мигренозную пульсацию послышался голос отца.

– Разумеется, – ответил Генрих, выправляя осанку.

– У нас был долгий и содержательный разговор, касающийся вас в том числе.

– Нисколько не сомневаюсь. И предпочел бы, чтобы разговор велся в моем присутствии, а не за моей спиной.

Их взгляды, наконец, скрестились.

У кайзера серые пронзительные глаза под тяжелыми веками, зачастую флегматично прикрытые, совсем не похожие на беспокойно живые глаза Генриха, унаследованные им от матери.