Рубедо

В одном восседал сам кайзер – основательно-квадратный в повседневном сером кителе, с квадратным же лицом, обрамленном седеющими бакенбардами. За креслом в классической квадратной раме висел его собственный портрет, написанный еще до рождения Генриха: морщин чуть меньше и волосы темнее, а взгляд все тот же – бескомпромиссный и властный.

– Я увидел достаточно, – говорил он густым и ровным голосом, даже не взглянув на вошедшего, – но не увидел необходимости сокращать количество больниц. Тем более в последние годы участились случаи заболевания чахоткой, а я не желаю вспышек эпидемий.

– Эпидемия вспыхнет так или иначе, – осторожно возражал собеседник.

– У нас еще семь лет, – отрезал кайзер, постучав короткими пальцами по столу. – Я предпочитаю отсрочить неизбежное, а не приблизить его.

– Все в руках Бога! – епископ Дьюла поднял сухие ладони, и перстни на его узловатых пальцах рубиново сверкнули. – Бога, – повторил он, – моего кайзера и Спасителя.

Тут он слегка поклонился сначала его величеству, потом – Генриху, но так и не соизволил подняться.

– Советую вам полагаться не на Бога, а на современную медицину, – с нажимом произнес Генрих, вытягиваясь в струну и пряча за спиной горящие руки.

– Я не давал вам слова, сударь мой, – заметил его величество, поворачивая, наконец, тяжелую голову. Бакенбарды мазнули по высокому и тугому воротнику. Душит ли его золотой ошейник? Жаловался ли он в детстве на неудобство формы? Просил ли убрать из воротника иголку, воткнутую острием вверх, до тех пор, пока не научился держать подбородок гордо поднятым, как подобает престолонаследнику? Если да, то никогда и никому не признается в этом.

– Вы правы, – ответил Генрих, выдерживая каменный взгляд. – Но если мы не создадим условий для улучшения жизни малоимущих, то риск развития инфекционных болезней станет гораздо выше.

– Кажется, вы поддерживаете политику нашей императрицы, – заметил епископ, по-прежнему не меняя позы, даже не шевелясь.

– Моей матери, – поправил Генрих. – Вам не кажется.

– Санатории для бедняков? Супные кухни? Не говоря уже о престранных исследованиях, которые вы называете «научными», – тонкогубая улыбка Дьюлы походила на серп. Генрих ранился о нее до крови, но в болезненно-мучительном возбуждении не отводил взгляда.