Рубедо

Нет разницы, пять лет его высочеству или двадцать пять, для старого слуги кронпринц – вечный ребенок, даже если от него несет перегаром и дешевыми женскими духами.

– Я отдохну позже, – Генрих одернул обшлага и поморщился, когда острое жало надвигающейся мигрени пронзило затылок. – Если в мое отсутствие прибудет доктор Ланге, пусть ожидает.

– Да, ваше высочество, – Томаш склонил голую макушку с тщательно приглаженными седыми прядками. Пуговицы кителя под его пальцами одна за другой латунно подмигивали.

Из зеркала на него глянул двойник: утомленный, но тщательно выбритый, с волосами, отливающими в ржавчину, с больными и такими же ржавыми глазами. И с отчетливым кровоподтеком на шее, чуть выше воротника.

– Позвольте, – подступивший Томаш быстро промокнул отметину пудрой.

Длинная стрелка заканчивала очередной круг, неумолимо отмеряя минуты и часы, приближая Генриха к смерти, а Авьен – к спасению.

Он поторопился покинуть комнату до того, как часы пробили восемь.

Лето дряхлело, в резиденции гуляли сквозняки. Скоро начнут топить фаянсовые печи, и мотыльки, впорхнувшие на свет, будут сонно ползать вдоль оконных рам. Сейчас гвардейцы, такие же неподвижные и будто полусонные, посверкивали иглами штыков – в детстве они казались Генриху игрушечными солдатиками, которые оживали только при его приближении, касались пальцами козырька, а потом снова костенели. Со временем он научился обращать на них не больше внимания, чем на тяжелую мебель, украшенную золотой отделкой; на люстры, похожие на гигантские, но неживые цветы; на испускаемый ими искусственный свет; на витражи, с которых фальшиво улыбался кто-то, похожий на Генриха, но в то же время незнакомый и ненастоящий.

В глубине дворца гулко и звонко били часы, с каждым ударом все глубже вколачивая раскаленную иглу мигрени в затылок. Зуд вернулся, и Генрих под кожей перчаток ощутил, как горят его стигматы.

– Вас ожидают, ваше высочество, – согнувшись в поклоне, секретарь распахнул двустворчатые двери. Белизна разломилась, обнажая благородную пурпурную изнанку и приглашая Генриха войти.

В кабинете его величества господствовала холодная правильность. Книжные стеллажи занимали дальнюю стену идеально квадратного кабинета, где не было ничего лишнего, лишь письменный стол, конторка, да пара кресел. Оба занятых, к тому же.