Рубедо

Ему стоило усилий, чтобы разлепить губы, в горле – выжженная пустошь.

Мог бы и не спрашивать. Конечно, не передал: донос о вчерашнем аресте едва ли заставил себя ждать.

Мальчишка привел на хвосте полицию, полицией руководил барон Штреймайр, а им – ведь это очевидно! – всезнающий и вездесущий епископ Дьюла. Должно быть, сидит теперь в массивном кресле, положив на острые колени бордовую папку, на папку – руки с длинными, унизанными перстнями пальцами, и говорит, говорит… прилежно и без эмоций: в котором часу кронпринц появился в салоне на Шаттенгассе, сколько времени провел наедине со шлюхой и как долго беседовал со студентом, у которого впоследствии нашли скандальные статейки для очередного издания «Эт-Уйшаг».

«Вы слишком долго терпели, ваше величество, – как наяву слышал Генрих пришептывающий турульский акцент, – но любое терпение не безгранично…»

Пуговица в очередной раз выскользнула из пальцев – Генрих не почувствовал ее, как не чувствовал ничего, что попадало в его руки.

– Позвольте, ваше высочество.

Томаш опустился на одно колено и потянул рубашку на себя.

Подумать только, как быстро можно привыкнуть к собственной беспомощности, к тому, что с десятилетнего возраста тебя одевают и умывают по утрам – особенно в первые годы после появления стигматов, когда одежда вспыхивала от любого, даже мимолетного касания, а вода в ладонях вскипала, оставляя на коже мелкие волдыри. К тому, что большая часть мебели промаслена и обработана воском. К изматывающим головным болям.

Прикрыв глаза, Генрих шумно хлебал воду, и край стакана выбивал на зубах дробь.

Паршиво! Надо собраться, унять унизительную дрожь. Мысли должны быть ясными, а слова – отточено острыми, как пики стрелок, что неумолимо двигались к восьми.

– Так лучше, ваше высочество. Теперь, пожалуйста, китель.

Камердинер поднялся, хрустнув суставами. Ему шестьдесят, а все движения, пусть и неспешны, но выверены, и руки никогда не дают осечки, неважно, разливает он вино, чистит мундир или бреет своего господина.

– Благодарю, Томаш, – Генрих поднялся, мысленно поздравив себя с тем, что даже не покачнулся. – Я сегодня неловок.

– Вы мало отдыхаете, ваше высочество.

В голосе камердинера – сдержанное сожаление, глаза печальны. Его любовь – послушная и кроткая, как любовь домашней собаки.

Расправив серо-голубой китель, Томаш терпеливо ждал, пока Генрих справится с рукавами.