Рубедо

Да, теперь Марго понимала совершенно ясно.

Это было заложено в ее инстинктах, на подсознательном, глубинном уровне, и она не могла и не хотела противиться своей природе.

Поэтому отозвалась, подалась навстречу, сама обвивая его шею, сходя с ума от истомы, когда его ладони – еще несмело, боясь навредить, – ласкали поверх платья и даже сквозь ткань, казалось, оставляли на коже ожоги.

– Едемте… ко мне, – шептала Марго, подставляя под жадные поцелуи и щеки, и шею, и плечи, сама лаская его, расстегивая пиджак и заводя ладони под ткань – прикосновение к распаленной коже отдавалось болезненным сердцебиением.

– Нет, нет! За вашим домом… следят, – хрипло говорил Генрих. – Это все равно как… встречаться на Петерсплаце… слишком заметно… едемте в Бург!

– Во дворец...?

Окончание слова потонуло в треске корсетной шнуровки, и Марго отозвалась тихим стоном.

– Ротбург… может быть самым укромным местом, – сквозь пульсацию и жар доносились обрывистые слова, поцелуи жалили оголившуюся грудь.

– Мне все равно, – дрожа, отвечала Марго. – Только, прошу, быстрей! Я не хочу… не должна потерять… ни капли этой ночи!

Их тени, трепещущие и неприметные, скользнули за маленькую железную дверь.

Коридоры вились, сменяясь пустыми салонами. Статуи следили бездушными глазами. В углах перешептывались призраки ушедших королей.

Какое ей дело до мертвецов?

Марго жила! И торопилась выпить до дна подаренную ей ночь.

Они ввалились в комнату, изнемогая от желания, целуясь до сладостной дрожи. Упав спиной на кушетку, Марго выскользнула из платья, как из кокона, и сначала почувствовала себя уязвимой и голой, а потом – свободной и настоящей. И с восторгом раскрылась перед Генрихом, впуская его в себя…

…словно шагнула за край и, наконец, обрела крылья.

Больше никакой пропасти. Ни страха, ни стыда. Пусть вечно длится пьяная и сладкая ночь.

И достигать цели.

Ротбург, приватный салон кронпринца

Марго проснулась, как просыпаются от похмелья, мучимая жаждой и стыдом. Сквозь портьеры проглядывало пепельно-серое утро, по комнате гуляли сквозняки. Поджимая зябнущие ноги, она тихо прошла к столу, плеснула в стакан воды и осушила жадно и торопливо.

Тишина угнетала.