Рубедо

– Господь… наш заступник… – доносились обрывочные слова. – Направь и исцели… дай сил госпоже моей, пребывающей в болезни и смятении духа. Дай сил юному господину пережить злой навет и…

– Фрида!

Служанка подскочила, подобрав взметнувшиеся юбки.

– Фрау! – всплеснула руками она. – Вы сегодня рано…

– Я же велела убрать это, – Марго небрежно указала на образ, и взгляд служанки пугливо заметался.

– Простите! Вы не приказывали убрать из гостиной, и я подумала… то есть… я сейчас же уберу его!

Она бросилась к картине, и Марго увидела, что это настоящий Христос – длиннобородый, в терновом венце, – а вовсе не эрцгерцог, и быстро ответила:

– Впрочем, его можешь оставить.

Пусть.

– Я просто молилась о вас, фрау, – выдохнула Фрида и перекрестилась. – О вас и юном господине. Вы все еще нездоровы и мало отдыхаете, а герр Родион… он…

– Я тоже беспокоюсь за Родиона, – окончательно смягчаясь, ответила Марго, нервно комкая край пеньюара. – Оттого и сплю плохо. И ценю твою заботу, Фрида. Только…

Она хотела сказать, что молитвы не помогут.

Ведь Господь – добрый, понимающий, умеющий воскрешать мертвых и обращать воду в вино, – не нанимал для Родиона лучшего в Авьене адвоката. Не прятался от агентов тайной полиции. И не был так возбуждающе близко, что еще немного, и Марго бы поняла, сколько в нем небесного, а сколько земного…

Она залилась краской. Истерзанная ткань в ее руках промокла насквозь, и Марго со смущением отпустила подол и заметила:

– Двадцать седьмого числа Родиона переведут в госпиталь на Райнергассе…

– Сегодня двадцать седьмое, фрау, – робко заметила Фрида.

– Сегодня? – воскликнула Марго, округляя глаза и силясь вспомнить, сколько прошло времени с момента ее болезни. – Да что же ты не сказала? Мне нужно успеть к открытию!

Собиралась впопыхах, на ходу обжигаясь кофе.

– Не вертитесь, фрау! – в отчаянии говорила Фрида, шнуруя корсет. – Право же, вы словно на шарнирах сегодня!

– Речь идет о моем брате, не забывай! – строго отвечала Марго и придирчиво разглядывала себя в зеркале, то шпильками подкалывая непослушные локоны, то, наоборот, выпуская их из прически.

Щеки, тронутые лихорадочным румянцем, пылали, как осенние яблоки, нос после болезни заострился, в глазах гуляла тревога.

Возьми себя в руки, Маргарита! Волнуешься, как в день покушения. Тогда речь шла о смерти, а теперь…

– О жизни, – шепотом произнесла она, замирая перед зеркалом и кладя ладонь на шею, где тревожно пульсировала жилка.